 |
 |
 |
 |
|
 |
 |
"Я и сам особенно ничем от них не отличался", - подумал Джерри. Отправил заявление
о приеме на работу вместе с заверениями в преданности. Покорно согласился, когда меня
определили в учителя к высокому партийному функционеру. И даже три года учил его
чертовых детишек в Рио.
А мне бы стоило писать пьесы.
Только какие? Ну вот, например, комедию "Янки и комиссар" - о женщине-комиссаре,
которая выходит замуж за чистокровного американца, производителя пишущих,
машинок. Женщин-комиссаров, разумеется, нет, но надо поддерживать иллюзию об
обществе свободных и равных.
"Брюс, дорогой мой, - говорит комиссаре сильным, но сексапильным русским
акцентом, - твоя компания по производству машинок подозрительно близка к получению
прибыли".
"А если б она работала с убытком, ты бы меня посадила, дурашечка ты моя? " (Русские,
сидящие в зале, громко смеются, американцам не смешно - они бегло говорят по-
английски, и им не нужен бульварный юмор. Да, все равно, пьеса должна получить
одобрение Партии, так что из-за критики можно не переживать. Были бы счастливы
русские, а на американскую публику начхать.) Диалог продолжается:
"Все ради матушки-России". "Трахать я хотел матушку-Россию". "Трахни меня, -
говорит Наташа. - Считай, что я ее олицетворение". Да, но ведь русские и впрямь любят
секс на сцене. В России-то он запрещен, а с Америки что возьмешь, разложилась вконец.
С таким же успехом я мог бы стать дизайнером в Диснейленде. Или написать водевиль.
А то и просто сунуть голову в печь. Только она непременно окажется электрическая -
такой уж я везучий.
Рассуждая таким образом, Джерри задремал. Открыв глаза, он увидел, что дверь в
камеру открыта. Затишье перед бурей кончилось, и вот теперь - буря.
Солдаты не славянского типа. Рабски покорные, но явно американцы. Рабы славян.
Надо непременно вставить как-нибудь в стихотворение протеста, решил он. Впрочем, кто
их станет читать, стихотворения протеста?
Молодые американские солдаты ("форма на них какая-то не такая, - подумал Джерри. -
Я не настолько стар, чтобы помнить прежнюю форму, но эта скроена не для американских
тел") провели его по коридорам, поднялись по лестнице, вышли в какую-то дверь и
оказались на дворе, где его посадили в бронированный автофургон. Неужто они и впрямь
считают, что он член заговорщицкой организации и что друзья поспешат ему на выручку?
Будто у человека в его положении могут быть друзья?
Джерри наблюдал это в Иельском университете. Доктор Суик был очень популярен.
Лучший профессор на кафедре. Мог взять самые настоящие "сопли" и сделать из них
пьесу или самых дрянных актеров заставить играть по-настоящему. У него даже мертвая,
безразличная публика вдруг оживала и проникалась надеждой. Но вот однажды к нему в
дом вломилась полиция и увидела, что Суик с четырьмя актерами играет пьесу для
группы друзей человек в двадцать. Что это была за пьеса?.. "Кто боится Вирджинии
Вулф? " [пьеса американского драматурга Эдуарда Олби (1962) ] - вспомнил Джерри.
Грустный текст, безнадежный. И все же удивительно четко показывающий, что отчаяние -
уродливо, ведет к распаду личности, а ложь - равносильна самоубийству. Текст, который,
короче говоря, заставлял зрителей почувствовать, что в их жизни что-то не так, что мир -
иллюзия, что процветание - обман, что Америку лишили честолюбивых стремлений и что
столь многое, чем она прежде гордилась, испохаблено, поругано.
До Джерри вдруг дошло, что он плачет. Солдаты, сидевшие напротив него в
бронированном автофургоне, отвернулись. Джерри вытер глаза.
Как только распространилась новость, что Суика арестовали, он сразу же стал
безвестным. Все, у кого были от него письма, записки или даже курсовые работы с его
подписью, уничтожили их. Его имя исчезло из адресных книг. В его классах было пусто.
В университете вдруг пропали документы, говорящие о том, что вообще был такой
