 |
 |
 |
 |
|
 |
 |
Тепло улетучивается через открытое окно - моим нервам необходим воздух. За окном идет
дождь. Это страшное время, потому что в
дождь на поверхность выходят дождевые черви и крысы: вода затопляет их
норы. Я ненавижу дождевых червей. У них скользкие, бледно-розовые тела, которые все
время напоминают о смерти. Крысы еще хуже. Когда их много... все это - плод моего
больного воображения, фантомы моего бреда, но, увы, это не лишает их реальности.
Вчера, например, я видел H. Она переходила
улицу, держа за руку ребенка, кажется, девочку. Там было еще много людей. H.
заговорила с одним из мужчин, высоким блондином в рыжем пиджаке. В ее
облике например, тот быстрый жест, которым она поправляла свои рыжие
волосы. Раньше, когда мы вместе учились в университете, я этого почему-то не замечал
или это просто пришло позже, а раньше - пряталось внутри.
Зеленый свет еще не зажегся, но машины куда-то пропали и двое молодых людей перешли
на другую сторону. Девочка несколько раз дернула мать за рукав, но
та отмахнулась. Было заметно, что H. увлечена разговором. Во мне забродило
беспокойство, какое-то недоброе предчувствие. Оно было тем более зловещим, что не
имело никакой пищи извне и черпало весь свой огонь в глубинах моего сознания. Такое
же или немного иное беспокойство светилось в настойчивее
дергала мать за рукав, не произнося ни слова. Это был сплав какого-то
недетского упрямства и такой же недетской робости, даже отстраненности. Она тянула
мать вперед, на ту сторону, но та только поправляла прическу и
улыбалась. Мужчина тоже улыбался и иногда легко прикасался рукой к ее плечу. H. ни
разу не отстранилась, как это бывало, она продолжала
улыбаться. Девочка, видимо, решила идти одна. Я смотрел, как она семенит по проезжей
части, оглядываясь на мать. Мое беспокойство наконец победило мою
инертность и я шагнул вперед, расталкивая стоящих передо мной людей. Они
отодвигались, как манекены, иногда - с недовольными лицами и возгласами, и это было
немного похоже на кукольный театр. Может быть, это и не так, но им было все равно. По
шоссе неслась машина. Вдали я не сумел ее разглядеть, но вскоре оказалось, что это -
мерседес. Машина ехала очень быстро, я подумал, что она на успеет затормозить перед
маленькой дочерью H., которая уже
прошла почти половину пути. H. тоже заметила опасность. <Слишком поздно!>, -
подумал я почти со злорадством. Я не желал зла ни H., ни ее дочери, но в памяти все
равно колыхалась обида за сказанные несколько лет назад слова, и эта обида тянула за
собой желание отомстить. еважно - как, но так, чтобы
она поняла и главное пожалела. H. оставила своего у за дочерью. Тот побежал следом, но
я все равно был их обоих. И все равно - не успевал. Девочка
остановилась посередине шоссе, переводя взгляд то на приближающуюся черную
машину, подающую пронзительный сигнал, то на бегущих к ней людей. Она не
кричала, и это меня удивило. H. тоже молчала, а ведь она должна была
окликнуть дочь, позвать ее к себе... Я опаздывал совсем немного, и даже, наверное,
успевал попасть под машину, но водитель все же сумел затормозить, и я мысленно отдал
дань уважения немецкой технике.
- Вы че, бля, охуели совсем? - заорал хозяин машины с красным рябым лицом. - Жить,
бля, надоело?!
- Hе ругайтесь при ребенке, - H. говорила спокойно, но лицо у нее было бледным, а
левый глаз подергивался.
Девочка подбежала к матери и молча заплакала. Мне показалась, она так и не поняла,
какой опасности только что подвергалась, и ее напугал только вид разъяренного водителя.
Hо больше всего меня удивило то, что она плакала
молча.
- А хули она под колеса лезет? Я, нах, сигналю - а она стоит! Что она у тебя, глухая что
