 |
 |
 |
 |
|
 |
 |
Он знал, что он хочет сказать, и знал, что это должно всех убедить, потому что это ясно и
верно, но почему-то никак не мог высказать это, как следует. Все кричали. Маленькая
белокожая женщина
похлопала по широкому подлокотнику кресла в котором сидела, и он сел на
подлокотник. Ею выбритая, шелковистая головка выглядывала из-под его руки. Глядя на
него снизу вверх, она сказала:
-- Привет, Лунный Человек!
Вэйя сначала пошла к другой группе, но теперь она опять стояла возле него. Лицо
ее раскраснелось, глаза казались большими и влажными. Ему показалось, что на другом
конце комнаты мелькнул Паэ, но народу было столько, что лица сливались. Все
происходило как-то отрывочно, с провалами между отрывками, как будто ему позволили
из-за кулис, наблюдать в действии Цикличный Космос из гипотезы старой Гвараб.
-- Необходимо поддерживать принцип законной власти, иначе мы просто
выродимся в анархию! -- громогласно заявил какой-то толстый нахмуренный мужчина.
Шевек сказал:
-- Да, да, выродитесь! У нас уже сто пятьдесят лет анархия.
Из-под подола
расшитой сотнями мелких жемчужинок юбки маленькой белокурой женщины
выглядывали пальцы ее ног в серебряных сандалиях. Вэйя сказала:
-- Но расскажите же нам об Анарресе -- какой он взаправду? Там действительно так
чудесно?
Он сидел на подлокотнике кресла, а Вэйя устроилась на пуфике у его колен,
поджав ноги, прямая и гибкая; ее мягкие груди не сводили с него своих слепых глаз; на ее
раскрасневшимся лице играла самодовольная улыбка.
Что-то темное шевельнулось в сознании Шевека и заволокло темнотой
все. У него пересохло во рту. Он допил до дна свой бокал, который только что наполнил
официант.
-- Не знаю, -- сказал он. Язык плохо слушался его. -- Нет. Там не чудесно. Это
некрасивая планета. Не то, что эта. Анаррес -- это сплошная пыль и иссохшие холмы. Все
худосочное, все иссохшее. И люди некрасивые. У них большие
руки и ноги, как у меня и у вон того официанта. Но у них нет больших животов. Они
очень сильно пачкаются и моются в банях все вместе, здесь так никто не делает. Города
очень маленькие, скучные и убогие. Дворцов нет. Жизнь
скучная, труд тяжелый. Не всегда человек может иметь то, что хочет, и даже то, в чем
нуждается, потому что на всех не хватает. У вас, у уррасти, всего хватает. Хватает
воздуха, хватает дождя, травы, океанов, еды, музыки, зданий, заводов,
машин, книг, одежды, истории. Вы богаты, вы владеете. Мы бедны, у нас ничего нет. Вы
имеете -- мы не имеем. Здесь все красиво, все, кроме лиц. На Анарресе все некрасиво,
только лица красивы. Лица других, мужчин и женщин. У нас нет
ничего, кроме этого, ничего, кроме друг друга. Здесь вы видите драгоценные
камни, там -- глаза. А в глазах -- великолепие, великолепие человеческого духа. Потому
что наши мужчины и женщины свободны, они ничем не владеют, и поэтому они
свободны. А вы владеете, и поэтому владеют вами. Вы все -- в тюрьме. Каждый -- один,
сам по себе, с кучей того, чем владеет. Вы живете в тюрьме и
умираете в тюрьме. Это -- все, что я могу разглядеть в ваших глазах -- стена, стена!
Они все смотрели на него. Он услышал, как в тишине еще звенит отзвук его
громкого голоса, почувствовал, что у него горят уши. Темнота, пустота снова
шевельнулись в сознании.
-- У меня кружится голова, -- сказал он и встал. Вэйя оказалась рядом с ним.
-- Идите сюда, -- сказала она, подхватив его под руку, посмеиваясь и чуть
задыхаясь. Она ловко пробилась между людьми, он шел за ней. Теперь он чувствовал, что
он бледен, головокружение не проходило; он надеялся, что она ведет его в умывальную
или к окну, где он сможет подышать свежим воздухом.
