 |
 |
 |
 |
|
 |
 |
исследованиям и часто проводил вечера в Институте -- на ускорителе или в лабораториях,
со специалистами по частицам. С Таквер и с друзьями он держался спокойно, серьезно,
ласково и холодно.
У Таквер сделался очень большой живот и походка человека, который
несет большую, тяжелую корзину, полную белья. Она не бросала работу в рыбных
лабораториях, пока не нашла и не обучила подходящую замену себе, после чего
отправилась домой и начала рожать, на декаду с лишним позже срока.
Шевек вернулся домой перед вечером.
-- Сходи-ка за акушеркой, -- сказала Таквер. -- Скажи ей, что схватки -- через
каждые четыре-пять минут, но особенно не учащаются, так что можешь не очень
спешить.
Но он заспешил; а когда оказалось, что акушерки нет на месте, его охватила
паника. Не было ни акушерки, ни квартального медика, и они не оставили на двери
записки, где их искать, хотя обычно оставляли. У Шевека больно заколотилось сердце, и
все стало ему ужасающе ясно. Он понял, что это отсутствие помощи -- дурной знак. Он
отдалился от Таквер с этой зимы, с тех пор, как принял решение о книге. А она
становилась все тише, все пассивнее, все терпеливее. Теперь он понял эту пассивность:
так она готовилась к смерти. Она отдалилась от него, а он даже не попытался последовать
за ней. Он обращал внимание только на свою обиду, на свою боль, а ее страха -- или
мужества -- не замечал. Он оставил ее в покое, потому что хотел, чтобы оставили в покое
его, и
она пошла одна, и ушла далеко, слишком далеко, и так и будет идти дальше одна, всегда,
вечно.
Он побежал в квартальную клинику и прибежал туда, задыхаясь, шатаясь, так что
там подумали, что у него сердечный припадок. Он объяснил. Они передали вызов другой
акушерке и велели ему идти домой -- партнерше сейчас нужно, чтобы с ней кто-нибудь
был. Он пошел домой, и с каждым шагом в нем
росла паника, ужас, уверенность, что он ее потеряет.
Но, придя домой, он не смог опуститься перед Таквер на колени и попросить у нее
прощения, хотя ему отчаянно хотелось сделать это. У Таквер не было времени на
эмоциональные сцены; она была занята. Пока он ходил, она
убрала со спального помоста все, кроме чистой простыни, и теперь работала -- рожала
ребенка. Она не выла и не визжала, потому что ей не было больно, но
каждую потугу она регулировала, управляя мышцами и дыханием, а потом
шумно отдувалась: "Уфф", -- как человек, который со страшным усилием поднимает
большую тяжесть. Шевек впервые в жизни увидел работу, на которую до
такой степени уходили все силы организма.
Он не мог смотреть на такую работу, не пытаясь помочь в ней. Во время потуг
оказалось очень удобно держаться за него руками и упираться в него ногами. Они очень
быстро дошли до этого методом проб и ошибок и продолжали
пользоваться этим способом и после прихода акушерки. Таквер родила, сидя на
корточках, прижавшись лицом к бедру Шевека, вцепившись руками в его напрягшиеся
руки.
-- Вот и готово, -- спокойно сказала акушерка под хриплое, как пыхтение паровоза,
учащенное дыхание Таквер, и подхватила появившееся на свет существо, покрытое
слизью, но явно человеческого происхождения. За ним хлынула струю крови и выпала
бесформенная масса чего-то неживого, не похожего на человека. Панический страх, уже
забытый Шевеком, вернулся и удвоился.
То, что он увидел -- была смерть. Таквер отпустила его руки и обмякшим комочком
лежала у его ног. Он нагнулся к ней, оцепенев от ужаса и горя.
-- Правильно, -- сказала акушерка, -- помоги ее отодвинуть, чтобы я могла убрать
все это.
