 |
 |
 |
 |
|
 |
 |
шестьсот лет уж, как больница". Название ей "Заведение Божественной Гармонии для
бедных". Задница это, а не гармония, вот что.
-- Ваша дочь умерла в больнице?
-- Да, господин, моя дочка Лаиа.
-- Отчего она умерла?
-- Клапан в сердце. Они сказали. Росла плохо. Когда померла, два годочка.
-- У вас есть другие дети?
-- Живых нету. Трое родились. Старуха шибко
убивалась. А теперь говорит: "Ну и что ж, зато теперь за них не переживать, и ладно". Вам
угодно еще что-нибудь, господин?
Этот внезапный переход к манере выражаться, принятой в высших классах,
неприятно поразил Шевека; он досадливо сказал:
-- Да! Рассказывайте дальше.
Потому ли, что это вырвалось у него так непосредственно, или потому, что он был
еще нездоров и ему следовало потакать, на сей раз Эфор не замкнулся.
-- Было дело, хотел в армейские медики пойти, -- сказал он, -- но они меня вперед
забрали. Призвали. Говорят: "Денщиком, будешь денщиком". Так и вышло. Хорошая
специальность -- денщик. Как из армии вернулся, так прямо и пошел в услужение.
-- Так в армии вас могли выучить на медика? -- Разговор продолжался. Шевек с
трудом понимал Эфора, не только из-за языка, но и по смыслу. Эфор рассказывал ему о
вещах, с которыми он никогда в жизни не сталкивался. Он никогда в жизни не видел ни
крысы, ни солдатской казармы, ни сумасшедшего дома, ни богадельни, ни ломбарда, ни
казни, ни вора, ни доходного дома, ни сборщика налогов, ни человека, который хочет
работать и не может найти работу, ни мертвого младенца в канаве. Обо всем этом Эфор
говорил, как о самых обычных вещах или о самых обычных ужасах. Чтобы хоть как-то
понять все
это, Шевеку пришлось напрячь воображение и припомнить все, что он знал об Уррасе,
вплоть до самых отрывочных сведений. И, однако, все эти вещи были ему так знакомы,
как ничто из виденного им здесь до сих пор, и он действительно понимал их.
Это был тот Уррас, о котором он узнал в школе на Анарресе. Это был мир, из
которого бежали его предки, предпочтя голод и пустыню и бесконечное изгнание. Это
был мир, который сформировал сознание Одо и восемь раз сажал
ее в тюрьму за то, что она не держала свои мысли про себя. Это было человеческое
страдание, в котором коренились идеалы его общества, почва, на которой
они взошли.
Это не был "настоящий Уррас". Достоинство и красота комнаты, где сейчас
находились он и Эфор, были так же реальны, как и убожество, в котором родился и жил
Эфор. Для Шевека дело мыслящего человека состояло не в том,
чтобы отрицать одну реальность за счет другой, а в том, чтобы включать одну в другую и
соединять их. Это было нелегкое дело.
-- Опять усталый вид, господин, -- сказал Эфор. -- Надо отдыхать.
-- Нет, я не
устал.
Эфор некоторое время разглядывал его. Когда Эфор выполнял свои обязанности
слуги, его морщинистое, гладко выбритое лицо было совершенно лишено выражения; за
последний час Шевек увидел, как на нем удивительным образом сменяются выражения
суровости, веселости, цинизма и боли. В данный момент лицо Эфора было
сочувственным и вместе с тем отчужденным.
-- Все не так, как там, откуда вы, -- сказал Эфор.
-- Совсем не так.
-- Там никто никогда не безработный. -- В голосе Эфора был слабый оттенок не то
иронии, не то вопроса.
-- Никто никогда.
-- И никто не голодный?
-- Никто не голодает, когда другой ест.
-- Ага...
-- Но мы голодали. Мы умирали от голода. Знаете, восемь лет назад у нас был
