 |
 |
 |
 |
|
 |
 |
они оба кончили, когда Шевек проник в нее, второй раз они боролись и вскрикивали в
исступленной радости, и продлевали вершину наслаждения, словно оттягивали миг
смерти, в третий раз они оба, полусонные, кружили вокруг центра бесконечного
наслаждения, вокруг существа друг друга, как планеты, которые слепо, тихо кружат в
потоке солнечного света вокруг общего центра тяготения, покачиваются, бесконечно
кружат.
Таквер проснулась на рассвете. Она приподнялась на локте и посмотрела поверх
Шевека на серый квадрат окна, а потом на Шевека. Он лежал на спине и дышал так тихо,
что грудь едва поднималась; его лицо, чуть запрокинутое, в слабом свете было
отчужденным и суровым.
-- Мы пришли друг к другу очень издалека, -- подумала Таквер. -- Так с нами
бывало всегда. Через огромные расстояния, через годы, через пропасти случайностей. Вот
потому-то нас ничто и не может разделить, что он приходит так издалека. Никакие годы,
никакие расстояния, ничто не может быть больше
того расстояния, которое уже лежит между нами, расстояния нашего пола, различия
нашей сути, нашего сознания, этого расстояния, этой пропасти, через которую мы
перекидываем мост одним взглядом, одним прикосновением, одним
словом; и нет ничего легче. Посмотри, как он далек, он всегда так далек. Но он
возвращается, возвращается, возвращается...
Таквер предупредила в Чакарской больнице, что уезжает, но продолжала работать,
пока в лаборатории не нашли замену. Она работала по восемь часов -- в третьем квартале
168 года у многих рабочий день еще был длинным, как при чрезвычайном положении,
потому что, хотя зимой 167 года засуха прекратилась, экономика еще далеко не пришла в
норму. Для специалистов все еще
действовало правило: "На рабочем месте -- подольше, в столовой -- побыстрее"; но
нормы еды теперь были достаточными, чего не было ни год назад, ни два года назад.
Некоторое время Шевек почти ничего не делал. Он не считал себя больным: после
четырех лет голода все так привыкли к последствиям трудностей и недоедания, что
воспринимали их, как норму. У него был "пыльный кашель",
эндемичный для южной пустыни -- хроническое раздражение бронхов, как силикоз и
другие заболевания рудничных рабочих, но там, где он тогда жил, это тоже принимали,
как должное. Он просто наслаждался тем, что, если ему не хочется ничего делать, то он и
не обязан ничего делать.
Несколько дней подряд Шевек и Шерут днем пользовались комнатой
одновременно, и оба спали почти до вечера; потом Шерут, флегматичная сорокалетняя
женщина, переселилась в комнату к другой женщине, работавшей в
ночную смену, и комната осталась в распоряжении Шевека и Таквер на те четыре декады,
что они еще пробыли в Чакаре. Пока Таквер была на работе, Шевек спал или уходил
бродить по полям или по сухим, голым холмам над городом. Перед вечером он подходил
к учебному центру и смотрел, как на детской площадке играют Садик и другие дети, или -
- как это часто получалось со
взрослыми -- дети вовлекали его в какой-нибудь свой проект; это могла быть группа
отчаянных семилетних плотников или пара серьезных двенадцатилетних топографов, у
которых что-то не ладилось с триангуляцией. Потом они с Садик пешком отправлялись в
комнату; когда Таквер кончала работу, они
встречали ее и все вместе шли в баню и в столовую. Через час или два после обеда он и
Таквер отводили девочку в ее общежитие и возвращались в комнату.
Дни были полны бесконечного покоя, в свете осеннего солнца, в молчании холмов. Для
Шевека это было время вне времени, вне потока, ирреальное, постоянное, зачарованное.
Иногда они с Таквер разговаривали до глубокой ночи; в
другие вечера они ложились в постель вскоре после захода солнца и спали
