 |
 |
 |
 |
|
 |
 |
личное. Я думаю, завидует. Мы вас больше не будем сажать друг против друга, а то
вообще с места не сдвинемся. Хотя этот молодчик с Северного Взгорья тоже не подарок.
Диктат большинства, и кто силен -- тот и прав!
Шев, добьемся мы, чтобы они поняли, чего мы хотим? Или мы только усиливаем
противодействие?
-- Может быть, нам действительно придется послать кого-нибудь на Уррас --
доказать свое право действием, если словами не получится.
-- Может быть. Лишь бы только не меня! Говорить о нашем праве покинуть
Анаррес я буду до посинения, но если бы мне пришлось это сделать, черт возьми, я бы
себе горло перерезал...
Шевек засмеялся.
-- Ну, мне надо идти. Дома буду примерно через час. Приходи к нам вечером,
поедим вместе.
-- Встретимся в комнате.
Шевек зашагал по улице; Бедап стоял перед зданием
КПР и решал, куда бы пойти. Улицы Аббеная были ярко освещены, казались чисто-
начисто отдраенными, кипели светом и людьми. Бедап был одновременно возбужден и
подавлен. Все, в том числе и его эмоции, сулило многое и в то же время не удовлетворяло.
Он отправился в барак в квартале Пекеш, где сейчас жили Шевек и Таквер, и, как и
надеялся, застал Таквер с малышкой дома.
У Таквер было два выкидыша, а потом на свет появилась Пилун, поздно и
несколько неожиданно, но все были ей очень рады. Она родилась маленькой и сейчас,
когда ей шел уже второй год, все еще оставалась маленькой, с тонкими ручками и
ножками. Когда Бедап держал ее, эти ручки, такие хрупкие, что
он мог бы переломить их одним движением руки, вызывали у него не то смутный страх,
не то смутное отвращение. Он очень любил Пилун, он был очарован ее туманно-серыми
глазами, его пленяла ее абсолютная доверчивость, но каждый раз, как он прикасался к
ней, он понимал -- как никогда не понимал раньше -- в чем прелесть жестокости, почему
сильные мучают слабых. И поэтому -- хотя он не сумел бы объяснить, почему "поэтому" -
- он понимал и то, что раньше всегда казалось ему довольно бессмысленным, и чем он
раньше никогда не
интересовался: родительское чувство. Когда Пилун называла его "тадде", это доставляло
ему совершенно необычайное удовольствие.
Бедап уселся на спальный помост под окном. Комната была большая, с двумя
помостами. На полу лежали циновки; никакой другой мебели не было, ни стульев, ни
столов, только небольшая ширма, которой для Пилун отгораживали место для игры или
загораживали ее кровать. Таквер выдвинула длинный, широкий ящик второго помоста и
разбирала лежавшие в нем кучи бумаг. Когда малышка поползла к Бедапу, Таквер со
своей широкой улыбкой сказала:
-- Дап, миленький, подержи, пожалуйста, Пилун! Она уже раз десять добиралась до
этих бумаг, каждый раз, стоило только мне разложить их по порядку. Я через минутку
закончу... ну, через десять минут.
-- Не спеши. Мне не хочется разговаривать. Я просто хочу посидеть здесь. Иди
сюда, Пилун. Иди ножками -- вот умница! Иди ножками к тадде Дапу. Вот и попалась!
Пилун, довольная, сидела у него на коленях и внимательно рассматривала его руку.
Бедап стеснялся своих ногтей, так и оставшихся деформированными, хотя он уже не грыз
их, поэтому он сначала сжал руку в кулак, чтобы
спрятать ногти; потом ему стало стыдно, что он стесняется, и он разжал руку. Пилун
похлопала по ней.
-- Хорошая это комната, -- сказал он. -- Окна на север. В ней всегда спокойно.
-- Да. Шшш, я считаю листы.
Вскоре Таквер убрала стопки бумаг и закрыла
ящик.
-- Ну, вот! Извини. Я обещала Шеву пронумеровать страницы в этой его
статье. Хочешь попить?
