 |
 |
 |
 |
|
 |
 |
-- Пилун не считается.
-- И ты тоже не считаешься.
Она шмыгнула носом и попыталась улыбнуться.
Но когда они вошли в комнату, на свет, ее лицо, опухшее, бледное, в красных
пятнах, сразу напугало Таквер, и она ахнула: "Что с тобой? " -- и Пилун, которой
помешали сосать, очнулась от блаженного забытья и взвыла, и
тогда Садик опять расплакалась, и некоторое время казалось, что все плачут, и утешают
друг друга, и не хотят утешиться. Вдруг все как-то само собой улеглось и успокоилось;
Пилун оказалась на коленях у матери, Садик -- у отца.
Когда малышка насытилась, и ее уложили спать, Таквер тихим, но
очень взволнованным голосом сказала:
-- Ну! В чем дело?
Садик и сама уже почти спала, положив голову на грудь Шевеку. Он
почувствовал, как она старается собраться, чтобы ответить. Он погладил ее по голове,
чтобы она молчала, и ответил за нее:
-- Некоторые люди в учебном центре нас осуждают.
-- А по какому-такому
чертову праву они нас, черт бы их взял, осуждают?
-- Шш-шш. Не нас с тобой, а Синдикат.
-- Ага... -- сказала Таквер странным,
гортанным голосом и, застегивая блузу, с мясом оторвала пуговицу. Она стояла и
смотрела на эту пуговицу, лежавшую у нее на ладони, потом перевела взгляд на Шевека и
Садик.
-- И сколько же это продолжается?
-- Давно уже, -- ответила Садик, не поднимая головы.
-- Несколько дней, декад,
весь квартал?
-- О, дольше. Но они... Они там, в общаге, становятся все вреднее. По вечерам
Терзол их не останавливает. -- Садик говорила, как во сне, и совершенно спокойно, как
будто это ее больше не касалось.
-- Что они делают? -- спросила Таквер, хотя Шевек бросил на нее
предостерегающий взгляд.
-- Ну, они... они просто вредничают. Не принимают меня в игры и вообще... Тип,
ты же знаешь, она была подругой, она приходила и разговаривала, хотя бы, когда погасят
свет. А теперь не приходит. Терзол в общаге теперь
старшая сестра, и она такая... она говорит: "Шевек... Шевек... "
Шевек почувствовал, как напряглось тело девочки, как она сжалась, как собирает
свое все мужество; это было невыносимо, и он перебил ее:
-- Она говорит, что Шевек -
- предатель, что Садик -- эгоистка... Ты же знаешь, Таквер, что она говорит!
Его глаза пылали. Таквер подошла и коротким, робким движением коснулась щеки
дочери. Спокойным голосом она сказала:
-- Да, знаю, -- и, подойдя ко второму спальному помосту, села на него лицом к
ним.
Малышка, которую положили к самой стенке, слегка похрапывала. В соседнюю
комнату вернулись из столовой жильцы; внизу, на площади, кто-то крикнул: "Спокойной
ночи! " -- и ему ответили из открытого окна. Большой, в двести комнат, барак тихо жил,
шевелился вокруг них; как их существование
входило в его существование, так и его -- в их, как часть целого. Вскоре Садик
соскользнула с колен отца и села на помост рядом с ним, вплотную к нему. Ее
темные волосы растрепались и спутались, пряди падали ей на лицо.
-- Я не хотела вам говорить, потому что... -- голос у нее был тихим и тоненьким. --
Но только все время становится хуже и хуже. Они друг друга накручивают.
-- Значит, ты туда не вернешься, -- сказал Шевек. Он обнял ее за плечи и хотел
притянуть к себе, но она не далась, сидела прямо.
-- Если я схожу, поговорю с ними... -- сказала Таквер.
-- Бесполезно. С их отношением ничего не поделаешь.
