 |
 |
 |
 |
|
 |
 |
оцепенение. Мы страдаем, но недостаточно. И поэтому страдаем напрасно.
-- Что же мы, по-твоему, должны делать? -- спросил Тирин. -- Каждый день по
часу лупить себя молотком по голове, чтобы уж точно страдать достаточно?
-- Ты делаешь из боли культ, -- сказал кто-то еще. -- Цель одонианина позитивна, а
не негативна. Страдание дисфункционально, кроме тех случаев, когда оно предупреждает
организм об опасности. Психологически и социально оно разрушительно и не более того.
-- А какая мотивация была у Одо, если не исключительная чувствительность к
страданию -- своему и чужому? -- возразил Бедап.
-- Но ведь принцип взаимопомощи направлен на предотвращение страдания!
Шевек сидел на столе, его длинные ноги болтались, не доставая до пола, лицо его
было сосредоточенно-спокойным.
-- Вы когда-нибудь видели, как умирает человек? -- спросил он остальных.
Большинство из них видело, в бараке или во время добровольного дежурства в больнице.
Всем, кроме одного, доводилось помогать хоронить умерших.
-- Когда я был в
лагере на Юго-Востоке, там был один человек... я тогда
в первый раз увидел такое. В моторе аэромобиля что-то испортилось, он при взлете упал
и загорелся. Того человека вытащили всего обгоревшего. Он еще два часа прожил.
Спасти его было нельзя; не было никаких оснований, чтобы он столько прожил, никакого
оправдания этим двум часам. Мы ждали, чтобы с побережья самолетом прислали
обезболивающее. Я остался с ним, и еще несколько девушек, мы там в это время
нагружали самолет. Врача не было. Для него ничего нельзя было сделать, только
оставаться там, быть с ним. У него был шок, но он почти все время был в сознании. Ему
было жутко больно, особенно руки болели... он, по-моему, не знал, что у него вообще все
тело обуглено, он больше всего чувствовал руки. До него нельзя было дотронуться, чтобы
както его утешить -- от прикосновения отваливались кожа и мясо, и он начинал
дико кричать. И помочь ему было невозможно. Нечем было помочь. Может, он
и сознавал, что мы там, с ним, не знаю. Легче ему от этого не было. Ему ничем нельзя
было помочь. И тогда я понял... понимаете... понял, что никто никому не может ничем
помочь. Мы не можем спасти друг друга. И себя тоже.
-- Ну, и что же ты оставил? Изоляцию и отчаяние! Ты отрицаешь братство, Шевек!
-- воскликнула высокая девушка.
-- Нет... нет, не отрицаю. Я пытаюсь сказать, что такое, по-моему, братство в
действительности. Оно начинается... Оно начинается с разделенной боли.
-- А где оно
тогда кончается?
-- Не знаю. Еще не знаю.
Глава третья
УРРАС
Все первое утро на Уррасе Шевек проспал, а когда проснулся, нос у него был
заложен, горло болело, и он все время кашлял. Он подумал, что простудился -- с
обыкновенной простудой не сумела справиться даже одонианская гигиена -- но доктор,
который ждал, чтобы осмотреть его, пожилой, величественный, сказал, что это больше
похоже на сильную сенную лихорадку, аллергическую реакцию на чужеродные для
Шевека уррасские пыль и пыльцу растений.
Он дал таблетки, сделал укол, что Шевек принял безропотно, и велел подать завтрак, что
Шевек принял с жадностью. Доктор велел ему не выходить на улицу
и ушел. Как только Шевек кончил есть, он начал обследовать Уррас -- комнату за
комнатой.
Для кровати, массивной кровати на четырех ножках, с матрацем, куда более
мягким, чем в койке на "Внимательном", со сложным постельным бельем (некоторые
вещи были тонкие и мягкие, как шелк, а некоторые -- теплые и толстые), с горой подушек,
похожих на кучевые облака, была предоставлена отдельная комната. Пол был покрыт
