 |
 |
 |
 |
|
 |
 |
целое было лишено смысла. Человек говорил что-то о ремнях, которые удерживали его в
кресле. Он начал возиться с ними. Кресло
резко выпрямилось, и он чуть не выпал из него, потому что у него кружилась голова, и не
удавалось удерживать равновесие. Тот человек все спрашивал, не ранен ли он. О ком он?
"Он уверен, что он не ранен? " -- на иотийском языке
вежливая форма прямого обращения -- в третьем лице. Человек имел в виду его самого.
Пассажир не знал, почему он должен быть ранен; тот человек все время говорил что-то о
брошенных камнях. "Но этот камень никогда не попадет в
нас", -- подумал пассажир. Он снова взглянул на экран, ища камень, белый камень,
падающий вниз, во тьму, но изображение исчезло.
-- Я здоров, -- ответил он наконец, наугад.
Это не успокоило того человека.
-- Пожалуйста, пойдемте со мной. Я -- доктор.
-- Я здоров.
-- Пожалуйста, пойдемте со мной, доктор Шевек!
-- Вы -- доктор, -- сказал
Шевек, помолчав. -- Я -- нет. Меня называют Шевек.
Доктор, низкорослый, светлокожий, безволосый, встревоженно сморщился.
-- Вам следовало бы быть у себя в каюте, сударь... опасность инфекции... вам
нельзя было контактировать ни с кем, кроме меня, я две недели проходил дезинфекцию --
и все зря, будь он проклят, этот капитан! Пожалуйста, пройдите со мной, сударь. Спросят-
то с меня...
Шевек заметил, что человечек расстроен. Он не ощущал ни сожаления, ни
сочувствия; но даже в том абсолютном одиночестве, в котором он находился, продолжал
действовать один-единственный закон, тот единственный закон, который он когда-то
признавал. Он сказал: "Хорошо" -- и встал.
У него все еще кружилась голова и болело правое плечо. Он понимал, что корабль
движется, но ощущения движения не было; была только мертвая тишина, полная,
абсолютная тишина, начинавшаяся сразу же за стенами. По безмолвным металлическим
коридорам доктор провел его в комнату.
Комната была очень маленькая, с голыми стенами в сварных швах. Шевеку она
была очень омерзительна, потому что напоминала место, о котором он не хотел помнить.
Он остановился в дверях. но доктор настаивал и упрашивал, и он вошел.
Он сел на кровать, похожую на полку, равнодушно глядя на доктора; ему хотелось
спать, голова все еще немного кружилась. Он понимал, что должен бы чувствовать
любопытство: ведь этот человек -- первый уррасти, которого ему довелось увидеть. Но он
слишком устал. Ему хотелось откинуться назад и тут же заснуть.
Всю предыдущую ночь он не спал, разбирая свои бумаги. Три дня назад он
проводил Таквер с детьми в Мир-и-Изобилие и с тех пор все время был занят, то бегал в
радиобашню для последних переговоров с Уррасом, то обсуждал планы и возможности с
Бедапом и остальными. И все эти, заполненные спешкой, дни у него было такое чувство,
что не он управляет своими действиями, а они -- им. Он был в руках других. Его
собственная воля бездействовала. Ей и не нужно было действовать. Ведь это его
собственная воля положила начало всему
этому, она создала эту минуту и эти стены, которые его окружают сейчас. Давно ли? Годы
назад. Пять лет назад, в безмолвии ночи в Чакаре, в горах, когда он сказал Таквер: "Я
поеду в Аббенай и разрушу стены". И даже до этого; в Пыли, в годы Голода, в годы
отчаяния, когда он дал себе слово отныне всегда поступать только по своему
собственному свободному выбору. Это-то обещание и
привело его сюда -- в этот миг, лишенный времени, в это место, лишенное земли, в эту
маленькую комнатку, в эту тюрьму.
Доктор кончил осматривать его ушибленное плечо (Шевек не мог понять, откуда
взялся этот ушиб: он был слишком взвинчен и слишком спешил, чтобы воспринимать
происходившее на посадочной площадке, и даже не почувствовал, что в него попал
