 |
 |
 |
 |
|
 |
 |
снабжающие солнечным теплом нефтеочистительные заводы
города.
Дирижабль приземлился на грузовом аэродроме на южной окраине Аббеная, и
Шевек отправился бродить по улицам самого большого в мире города.
Улицы были
широкие, чистые. На них не было тени, потому что Аббенай лежал меньше чем на
тридцать градусов севернее экватора, а все здания были низкие, кроме крепких, тонких
башен ветряных турбин. С казавшегося твердым темного, сине-фиолетового неба бил
белый солнечный свет. Воздух был
прозрачен и чист, без дыма или влаги. Все было видно отчетливо, все края и углы
казались жесткими, твердыми, резкими. Каждый предмет был виден четко,
сам по себе, выделялся.
Элементы, из которых состоял Аббенай, были такими же, как в любом
одонианском населенном пункте, но повторялись много раз: мастерские, заводы, бараки,
общежития, учебные центры, залы собраний, склады, общественные столовые. Более
крупные здания чаще всего группировались вокруг открытых
площадей, так что город состоял как бы из ячеек: микрорайоны или соседства
располагались одно за другим. Предприятия тяжелой и пищевой промышленности
концентрировались в основном на окраинах города, и здесь вновь повторялась та же
структура: родственные предприятия стояли бок-о-бок на определенной площади или
улице. Первой такой "ячейкой", попавшейся Шевеку на пути,
оказался текстильный район: ряд площадей, застроенных заводами, обрабатывающими
холумовое волокно, прядильными и ткацкими фабриками, красильными фабриками и
распределителями тканей и одежды; в центре каждой площади стоял целый лес шестов,
сверху донизу увешанный флажками и вымпелами, окрашенными во все доступные
красильному искусству цвета и горделиво свидетельствовавшими о достижениях местной
промышленности. Почти все
здания в городе, просто и прочно построенные из камня или литого пенокамня, были
похожи одно на другое. Некоторые из них показались Шевеку очень
большими, но так как здесь часто бывали землетрясения, почти все они были
одноэтажными. По той же причине окна были маленькие, из крепкого, небьющегося
силиконового пластика; но зато их было очень много, потому что за час до восхода
солнца искусственное освещение отключали и включали снова только через час после
заката. Когда на улице было больше пятидесяти пяти градусов, отключали отопление.
Дело было не в том, что Аббенаю -- при его ветряных турбинах и почвенных
термодифференциальных генераторах, применявшихся для отопления -- не хватало
энергии; но принцип органической экономии был настолько существенен для
нормального функционирования общества, что
не мог не оказывать глубокого влияния на этику и эстетику. "Излишества суть
экскременты", -- писала Одо в "Аналогии". -- "Экскременты, задержавшиеся в организме,
-- это яд".
В Аббенае не было яда: это был ничем не украшенный город, яркий, с светлыми и
жесткими красками, с чистым воздухом. В нем было тихо. Он лежал перед человеком
открыто, был виден весь, отчетливо, как рассыпанная соль.
Ничего не было скрыто.
Площади, низкие строения, неогороженные рабочие дворы кипели энергией и
деятельностью. Проходя мимо них, Шевек все время ощущал, что кругом -- люди; они
гуляли, работали, разговаривали; он видел лица прохожих, слышал голоса, которые
окликали, болтали, пели, видел людей, которые что-то делали, были чем-то заняты.
Фасады мастерских и заводов выходили на площади
или на открытые рабочие дворы, и двери их были открыты. Проходя мимо стекольного
завода, он увидел, как рабочий зачерпнул громадным ковшом расплавленное стекло так
же небрежно, как кухарка разливает суп. Рядом был двор, где делали пенокаменное литье
