 |
 |
 |
 |
|
 |
 |
"Социального организма".
Некоторое время Шевек смотрел на Одо, потом сел на скамью рядом с ней.
Он не имел представления о статуях, а места на скамье было много. Сделать это
его заставил чисто дружеский порыв.
Он смотрел на сильный, печальный профиль и на руки; это были руки старухи. Он
поднял взгляд на тенистые ветви. Впервые в жизни он осознал, что Одо, чье лицо лицо
знакомо ему с самого раннего детства, чьи идеи центральны и пребывают одновременно
и в его уме, и в умах всех, кого он знает, -- что Одо так и не ступила на землю Анарреса;
что она прожила всю жизнь, и умерла, и
была похоронена в тени зеленолистных деревьев, в городах, которые невозможно себе
представить, среди людей, говоривших на неведомых языках, на другой планете. Одо
была инопланетянка; изгнанница.
Юноша сидел в сумерках возле статуи, почти так же неподвижно, как и она.
Наконец, заметив, что уже темнеет, он встал и снова пошел по улицам, спрашивая
у прохожих, как пройти к Центральному Институту Наук.
Оказалось, что это недалеко; он добрался туда вскоре после того, как дали свет.
Регистраторша или вахтерша сидела в маленькой комнатке у входа и читала. Чтобы она
обратила на него внимание, ему пришлось постучать по открытой двери.
-- Шевек, -- сказал он. Разговор с незнакомым человеком было принято начинать с
того, что говоривший называл свое имя, чтобы второму было за что ухватиться. Больше
ухватиться было не за что. Чинов, званий, общепринятых
уважительных форм обращения не существовало.
-- Кокван, -- ответила женщина. -- Тебя, кажется, ждали вчера?
-- У грузовых
дирижаблей поменялось расписание. В какой-нибудь общаге есть свободная койка?
-- Номер 46 свободен. Через двор, левое здание. Здесь тебе записка от Сабула. Он
говорит, чтобы ты утром зашел к нему в кабинет физики.
-- Спасибо! -- сказал Шевек и пошел через широкий прямоугольный мощеный
двор, размахивая своим багажом -- зимней курткой и запасной парой ботинок. В окнах
домов по всем сторонам прямоугольника горел свет. В стоявшей тишине чувствовался
какой-то смутный шепот, присутствие людей. В прозрачном, с холодком, воздухе
городской ночи что-то шевельнулось -- какое-то драматическое, сулившее что-то чувство.
Время обеда еще не кончилось, и он быстро свернул к институтской столовой
посмотреть, нельзя ли там чего-нибудь перехватить. Оказалось, что его имя уже внесли в
список регулярных посетителей, и еда оказалась превосходной. Был даже десерт -- компот
из консервированных фруктов. Шевек любил
сладкое, и, так как он обедал одним из последних и компота оставалось еще очень много,
он взял вторую порцию. Он сидел один за маленьким столиком.
Неподалеку, за столами побольше, над пустыми тарелками разговаривали
группы молодых людей; ему были слышны споры о поведении аргона при очень низких
температурах, о поведении преподавателя химии на коллоквиуме, о
предполагаемых искривлениях времени. Некоторые из разговаривавших
вскользь посмотрели на него; никто из них не заговорил с ним, как заговорили бы с
незнакомцем люди в маленьком городке; их взгляды не были недружелюбными, но,
пожалуй, чуть вызывающими.
В бараке он нашел комнату 46 в длинном коридоре, где все двери были закрыты.
По-видимому, все комнаты здесь были на одного человека, и он удивился, почему
регистраторша послала его сюда. С двухлетнего возраста он всегда жил в общежитиях, в
комнатах на четыре-десять коек. Он постучал в дверь
46-й комнаты. Тишина. Он открыл дверь. Комната была маленькая, на одного
человека, пустая, слабо освещенная светом из коридора. Он включил лампу. Два стула,
письменный стол, далеко не новая логарифмическая линейка, несколько книг и аккуратно
сложенное на спальном помосте оранжевое домотканное одеяло. Здесь уже кто-то живет,
