 |
 |
 |
 |
|
 |
 |
Одновременности. Но эта цель уже стала казаться ему слишком мелкой; была цель куда
больше этой -- объединенная теория Времени; ее можно было достигнуть, если бы он
только сумел найти к ней подход. У него было такое чувство, будто он сидит в запертой
комнате в центре большой открытой местности; она -- вокруг него; если бы ему только
найти выход, найти ясный путь. Интуиция превратилась в манию. За эти осень и зиму он
все больше отвыкал
спать. Ему хватало пары часов ночью и еще пары часов как-нибудь в течении дня; но и
тогда это был не тот крепкий, глубокий сон, которым он всегда спал раньше; это было
почти бодрствование на другом уровне, так полны сновидений были эти немногие часы.
Эти сны, очень живые и яркие, были частью его работы. Он видел, как время начинает
течь назад, словно река, текущая вверх, к своему источнику. Он держал в руках -- в
правой и в левой -- одновременность
двух мгновений; когда он раздвинул руки, он улыбнулся, видя, как мгновения
разделяются подобно отрывающимся друг от друга мыльным пузырям. Еще не
проснувшись как следует, он встал и записал математическую формулу, ускользавшую от
него много дней. Он увидел, как пространство сжимается вокруг него, точно стенки
коллапсирующей сферы, все втягиваясь и втягиваясь по направлению к центральной
пустоте, смыкаясь, смыкаясь, -- и проснулся с зажатым в горле криком о помощи, в
молчании пытаясь избавиться от сознания
своей вечной пустоты.
Однажды, в конце зимы, в холодные сумерки, по дороге из библиотеки домой он
заглянул в кабинет физики -- посмотреть, нет ли для него писем в ящике, куда
складывалась вся почта. Ему не от кого было ждать писем, потому что он так ни разу и не
написал никому из своих друзей на Северный Склон; но последние день-два он что-то
неважно себя чувствовал; он опроверг несколько
своих же гипотез, да еще самых красивых, и после полугода тяжкого труда вернулся к
тому, с чего начал; фазовая модель была слишком неопределенной, чтобы от нее мог быть
толк; у него болело горло; ему очень хотелось получить
письмо от кого-нибудь знакомого или хотя бы застать кого-нибудь в кабинете физики и
перекинуться словечком. Но никого, кроме Сабула, не было.
-- Посмотри-ка, Шевек.
Он посмотрел на книгу, которую протягивал ему Сабул: тонкая книжка в зеленом
переплете с Кругом Жизни. Он взял ее и взглянул на титульный лист. "Критика Гипотезы
Атро о Бесконечной Последовательности". Это была его
статья, ответ Атро -- частью согласие, частью возражения -- и его реплика. Все это было
переведено на правийский (или переведено с перевода на иотийский) и
напечатано в типографии КПР в Аббенае. На книжке стояли имена двух авторов: Сабул,
Шевек.
Сабул ликовал, вытягивая шею над экземпляром, который держал Шевек. Его
ворчание стало гортанным, и в нем слышался смешок.
-- Мы покончили с Атро. Покончили с ним, со спекулянтом проклятым. Пусть
теперь попробуют болтать о "детской неточности"! -- Сабул десять лет носился с обидой
на журнал Иеу-Эунского университета "Физическое Обозрение", заявивший, что ценность
его теоретической работы "подорвана провинциальностью и детской неточностью,
которыми одонианское учение заражает
любую область мысли". -- Вот теперь они увидят, кто провинциал! -- сказал он с
усмешкой. Шевек не мог вспомнить, видел ли он хоть раз почти за год знакомства, чтобы
Сабул улыбался.
днюю -- Сабул постоянно загромождал материалами, которыми пользовался, так что ни
для кого другого места уже как будто и не оставалось. Шевек посмотрел на книгу,
которую все еще держал в руках, потом в окно. Он чувствовал себя -- и выглядел --
больным. Выглядел он также и напряженным; но с Сабулом он раньше никогда не
