 |
 |
 |
 |
|
 |
 |
ни от чего, он лишь был волен делать все, что угодно. Здесь было наоборот. Как и всем
студентам и профессорам, кроме умственного труда, ему было нечем заниматься: в
буквальном смысле слова нечем. Постели им стелили другие, комнаты подметали другие,
повседневную жизнь университета обеспечивали другие, с их пути устраняли все
препятствия. И ни у кого здесь не было жен, не было семей. Вообще никаких женщин.
Студентам Университета не разрешалось жениться. Женатые
профессора обычно в течение пяти дней семидневной недели жили на территории
Университета в квартирах для холостых и только на два выходных дня уезжали домой.
Ничто не отвлекало. Полная возможность работать; все материалы под рукой;
интеллектуальные стимулы, споры, беседы, как только захочешь; ничто не давит.
Воистину Рай! Но ему что-то не работалось.
Шевеку чего-то не хватало -- в нем самом, думал он, не в университете. Он не был
готов к этому. У него не хватало сил взять то, что ему так великодушно протягивали. В
этом прекрасном оазисе он чувствовал себя иссохшим и
бесплодным, как растение пустыни. Жизнь на Анарресе наложила на него печать,
замкнула его душу; воды жизни окружали его -- а он не мог пить.
Он заставлял себя работать, но даже и в этом он не обретал уверенности. Казалось,
он утратил то чутье, которое, оценивая себя, считал своим главным преимуществом перед
большинством других физиков, умение распознавать, в чем заключается самая главная
проблема, найти след, ведущий вглубь, к самому центру. Здесь он, казалось, утратил
чувство направления. Он работал в
Лаборатории Исследования Света, очень много читал и за лето и осень написал три
работы; по нормальным меркам -- плодотворные полгода. Но он знал, что, по существу,
ничего не сделал.
Больше того, чем дольше он жил на Уррасе, тем менее реальным он ему казался.
Он словно выскальзывал у Шевека из рук, весь этот полный жизни, великолепный,
неисчерпаемый мир, который он увидел из окон своей комнаты в
тот, самый первый свой день в этом мире. Он выскользнул из его неловких, нездешних
рук, ускользнул от него, и когда он снова взглянул, оказалось, что он держит что-то
совершенно иное, совсем не нужное ему, что-то вроде оберточной бумаги, упаковки,
мусора.
За написанные работы он получил деньги. На его счету в Национальном Банке уже
было 10000 Международных Денежных Единиц -- премия Сео Оэн -- и субсидия в 5000
от Иотийского Правительства. Теперь к этой сумме добавилось его профессорское
жалование и деньги, которые ему заплатило Университетское Издательство за эти три
монографии. Сначала все это казалось ему смешным, потом стало беспокоить. Нельзя
было отмахиваться, как от нелепости, от того, что здесь, в конце концов, считается
невероятно важным. Он попытался прочесть учебник элементарной экономики; ему стало
невыносимо
скучно, точно он слушал чей-то нескончаемый рассказ о длинном и дурацком сне. Он не
мог заставить себя понять, как функционируют банки и тому подобное, потому что все
операции капитализма казались ему такими же бессмысленными, как обряды какой-
нибудь первобытной религии, такими же варварскими, такими же нарочито
усложненными, такими же ненужными. В человеческих жертвоприношениях божеству
может скрываться хотя бы некая превратно понятая и грозная красота; в ритуалах же
менял, исходивших из того, что всеми поступками людей движет жадность, лень и
зависть, даже грозное и ужасное
становилось банальным. Шевек смотрел на эту чудовищную мелочность с презрением и
без интереса. Он не признавался себе, не мог признаться себе, что на самом деле она его
пугает.
На вторую неделю его пребывания в А-Ио Саио Паэ повел его "по магазинам".
Хотя ему даже в голову не пришло остричь волосы (в конце концов, его волосы -- это
