 |
 |
 |
 |
|
 |
 |
имеющимся у нас фактам. А по имеющимся у нас фактам получается, что Вера-Додола
проявляла свою колдовскую силу, лишь находясь в непосредственной близости от чародея
Смороды. И если поразмыслить дальше, то получается, что оная Вера-Додола очень
смахивает на явление, известное в теоретической магии под названием "колдун-наездник".
Кажется, еще в середине семьдесят второго века тогдашний Кудесник... Бронислав, что
ли?.. вывел теоретическое обоснование возможности существования такого типа
Талантов. Во всяком случае, в отличие от Таланта матери Ясны, такие Таланты основам
теоретической магии не противоречат.
Свет достал с полки справочник по истории развития волшебства, полистал страницы.
Где тут у нас семьдесят второй век?.. Так, Кудесника, оказывается, звали вовсе не
Бронислав, а Вышеслав... Бронислав был чуть ранее... Ага, вот оно!.. "Ментальные
характеристики Таланта гипотетического колдуна-наездника, не позволяя ему творить
заклинания собственноручно, обеспечивают усиление и преобразование заклинаний,
творимых Талантом, на котором паразитирует колдун-наездник. На практике посейчас не
встречались... "
Свет хмыкнул. И посейчас - тоже. Но мать Ясна, кстати, вообще не должна была
существовать. И тем не менее существовала...
Так-так, сама по себе затея была бы весьма неглупой. Оседлать кандидата в новые
Кудесники и втихаря работать на свои собственные цели. Да, тут любая сказка оправдана,
даже сказка про богиню. Посмотрим-ка дальше. Ага, теоретически подобный тип Таланта
ничем не отличается от прочих типов и представляет собой использование
преобразованной энергии либидо. Вот и отлично! Значит, способы борьбы с такими
колдунами существуют и не должны отличаться от существующих методов.
Свет поставил справочник назад, на полку, и еще некоторое время поразмышлял. А
потом обнаружил, что его душа вновь готова сопереживать душе Кристы, продирающейся
сквозь злоключения в мире без волшебников. И хотя агрессивностью сегодня и не пахло,
он вновь взялся за перо: привычки в жизни для того и существуют, чтобы их без особой
необходимости не нарушать.
И во середу утром Репня пребывал как во сне. Токмо если раньше это был сон грусти и
тоски, то ныне - сон ревности.
Репня не находил себе места. Ревность сжигала Репню. Перед ним снова и снова
оживала эта картина: Вера в красивом облегающем платье плывет по набережной
Волхова, а рядом с ней вышагивает этот долговязый кастрат. И она опирается на его
десницу, смеющаяся, веселая, радующаяся. Как невеста опосля венчания... А вот они оба в
голубом - на площади перед Святилищем. И вновь она опирается на десницу этого...
Сучка синеглазая!
Упиваясь сном ревности, Репня поставил на газ чайник, открыл банку подаренного
последней любовницей прошлогоднего варенья, нарезал белого хлеба, взялся за сыр. И
тут звякнул колокольчик у входной двери.
Репня замер: ему показалось, что перед закрытой дверью стоит она, равнодушно
посматривает по сторонам, дергает ручку звонка, удивляется, что никто не открывает
долгожданной гостье.
Колокольчик звякал и звякал, а Репня сидел ни жив ни мертв. Наконец до него дошло,
что он ведет себя по-детски, глупо и недостойно врача-щупача. Там, за этой дверью, мог
быть кто угодно - от Вадима Конопли до старой стервы, хозяйки дома.
Репня шумно вздохнул, положил на стол нож и подошел к двери. - Кто там?
- Я.
Репня похолодел: это и в самом деле был ее голос. - Откройте, Репня! Нам нужно
поговорить.
По-прежнему все было как во сне. Как во сне Репня отпер замок и распахнул дверь, как
