 |
 |
 |
 |
|
 |
 |
отношение к токсикологии. Она усердно изучала их; целые ночи напролет я бегал по
парку и смотрел на матовый свет в ее окне. Потом она снова начала писать письма, и
тогда на ее имя стали приходить странные посылки, обозначенные как пробы. На них
были обозначены имена отправителей: Мерка из Дармштадта, Хейсера из Цюриха и
других известных фирм, торгующих ядами. Мне стало страшно, я подумал, что она хочет
отравиться. Я собрался с духом и спросил ее об этом. Она засмеялась.
- Умереть? Нет, это не для смерти! Это только для того, чтобы лучше сохраниться!
Я чувствовал, что она говорит неправду, и все-таки ее ответ не успокоил меня. Два раза
приходила пакеты, которые необходимо было взять в таможне; я спросил ее, нельзя ли
мне самому их получить. Я думал, что она откажет мне в этом, однако она ответила мне
небрежно:
- Почему же нет? Возьми их!
- В одном пакете, который издавал сильный, хотя и не неприятный запах, оказался
экстракт горького миндаля, в другом, присланном из Праги, я увидал блестящую пасту,
так называемую "фарфоровую". Я знал, что графиня употребляла эту глазурь; в течение
целых месяцев она несколько часов в день проводила за наведением на лицо этой эмали.
И наверное только благодаря этой удивительной эмали, вопреки разрушительному
действию все прогрессирующей болезни, ее лицо до самого конца сохранило свою
красоту. Правда, черты стали неподвижными и напоминали маску, но они остались
такими же прекрасными и чистыми до самой смерти. Вот посмотри сам, смерть была
бессильна изменить ее!
Он снова протянул своему другу фотографию графини. - Мне кажется, что все это
служит доказательством того, насколько она порвала все с этим миром. Ничто не
интересовало ее больше, и даже о тебе - прости - она никогда не упоминала ни единым
словом. Только ее собственное прекрасное тело, которому, она знала, суждено скоро
разрушиться, казалось ей еще достойным интереса. Да и на меня она едва обращала
внимание после того, как угасла ее вера в силу моей любви; а иногда мне казалось даже,
что в ее взоре появляется огонь непримиримой ненависти, более ужасный, более
страшный, чем то беспредельное презрение, с которым она раньше обращалась со мной.
Можно ли удивляться после этого, что она мне не доверяла? Кто теряет веру хотя бы в
одного святого, вскоре будет отрекаться от Распятого и от Пресвятой Девы! Вот почему, я
думаю, она заставила меня дать эту странную клятву!
Однако Ян Ольеслагерс не удовлетворился этим объяснением. - Все это хорошо, -
сказал он, - это служит лишь доказательством твоей любви. Но ничуть не объясняет
странное желание графини быть непременно похороненной в часовне замка.
- Но ведь она была графиня д'Оль-Ониваль. - Ах, полно, она была Леа Леви, которая
называла себя Станиславой д'Асп! И чтобы я после этого поверил, что ею вдруг овладело
такое страстное желание покоиться в урне среди твоих предков!
- Однако ты сам видишь что это так и есть, а не иначе! Фламандец снова взял
завещание и стал рассматривать его со всех сторон. Он прочел его еще и еще раз, однако
не мог найти в нем ничего особенного.
- Ну, что же делать, - сказал он. - Я тут ничего не понимаю. Ян Ольеслагерс должен
был ждать четыре дня в Ронвальском замке. Каждый день он приставал к графу, чтобы
тот исполнил наконец волю покойной.
- Но этого нельзя, - говорил граф, - ведь ты видишь, какое облачное небо сегодня.
Каждая буква завещания была для него строгим законом. Наконец после полудня на
пятый день небо очистилось от облаков. Фламандец снова напомнил графу о том, что
пора исполнить волю умершей, и граф сделал необходимые распоряжения. Никто из слуг
не должен был покидать заика, только старый садовник и два помощника получили
приказание взять с собой заступы и пойти с графом.
Они прошли через парк и обошли тихий пруд. Яркие лучи солнца падали на черепицу
часовни, играли в листве белоствольных берез и и отбрасывали трепещущие тени на
