 |
 |
 |
 |
|
 |
 |
всем и делала все, что предписывали ей доктора; при этом она никогда не жаловалась и не
произносила ни одного слова возражения. Она не умерла; она жила еще месяцы и годы, и
здоровье ее понемногу восстанавливалось, очень медленно, но все-таки ей становилось
все лучше и лучше.
И все чаще и чаще взгляд ее останавливался на графе. Вместе с покоем, вместе с этой
тихой, вечно однообразной жизнью в ее сердце зародилось чувство благодарности,
которое все росло.
Когда они уезжали из Алжира, врач сказал, что можно надеяться на ее полное
выздоровление. Граф отвернулся, но она все-таки заметила слезинку, скатившуюся по его
щеке. И вдруг у нее явилось желание еще увеличить его радость, и она дотронулась до его
руки. Она почувствовала, как трепещет все его тело; тогда она улыбнулась и сказала:
- Винцент, я хочу выздороветь для тебя.
В первый раз она произнесла его имя, в первый раз она сказала ему "ты" и в первый раз
она до него дотронулась. Он посмотрел на нее - и выбежал из комнаты, не владея больше
собой. Но когда она посмотрела ему вслед, то на лице ее снова появилось выражение
досады и горечи.
- Ах, если бы он только не плакал!
И все-таки ее благодарность и сострадание к нему все росли в ее сердце. К этому
присоединялось чувство собственной виновности, сознание долга отплатить за эту
великую любовь. Вместе с тем она проникалась мало-помалу уважением к этому
безграничному чувству, она восхищалась этой необыкновенной любовью, которая в одну
секунду порождала так много, что этого могло хватить на целую человеческую жизнь. И
вот она убедилась наконец в том, что для этой любви нет ничего невозможного, что на ее
долю выпало чувство, такое великое, такое прекрасное, такое необыкновенное, какое
проявляется только однажды в течение целых столетий. И позже, когда в ней зародилась
любовь - и когда она полюбила - то она все-таки любила не его, а его великую любовь.
Этого она ему не говорила, она знала, что он не поймет ее, но она делала все, чтобы он
был счастлив. И только единственный раз она сказала ему "нет".
Это было, когда он попросил ее стать его женой. Однако граф не сдавался, и борьба
между ним и ею продолжалась целые месяцы. Наконец она сказала ему, что напишет его
семье, если он не перестанет просить ее об этом. Тогда он сам написал своим родным и
сообщил им о своем обручении. Сперва к нему приехал двоюродный брат, потом дядя;
оба они объявили, что она очаровательна и очень благоразумна, а он дурак. Граф
расхохотался и сказал, что он все-таки поставит на своем. Тогда приехала к нему его
старая мать, и тут Станислава д'Асп поставила свою самую крупную ставку. Чем она
была, это хорошо знал граф, и он сам мог рассказать об этом своей матери. Но она
показала свои бумаги и сказала, что ее зовут Леа Леви, и что она незаконнорожденная. К
тому же она еврейка и останется еврейкой на всю жизнь. Да! И если после этого граф
Винцент д'Оль-Ониваль, маркиз Ронвальский, благочестивый сын одного из самых
благородных христианских домов в Нормандии, все-таки хочет жениться на ней, то пусть
женится. Сказав это, она вышла из комнаты и оставила вдвоем сына и мать,
вдовствующую графиню.
Она хорошо заранее обдумала свой поступок. Она хорошо знала графа и знала, как
глубока в нем его детская вера; она знала также, что он никогда не вставал с постели и не
ложился спать, никогда не приступал к трапезе и не вставал из-за стола, не произнеся
молитвы. О, он молился очень тихо, совсем незаметно, и ни один чужой человек не мог
бы заметить это. Ей было известно также и то, что он ходил к обедне и к причастию, и что
все это он делал вследствие глубокого и искреннего чувства. Она хорошо знала, как он
был привязан к своей матери, как он любил и почитал ее. Эта умная, старая женщина,
конечно, заставит его внять голосу благоразумия, она еще раз скажет ему, как невозможен
этот брак, в какое смешное положение он ставит себя перед своими людьми, и какой
великий грех он совершит перед своей матерью и своей верой...
