 |
 |
 |
 |
|
 |
 |
и отец Хонг-Дока с радостным изумлением должен был признать, что это были люди.
Правда, он чувствовал разницу между собой и этими чужестранцами, но разница эта была
совершенно незначительная в сравнении с той, которая чувствовалась между ним и его
народом. И, как и многие другие более знатные тонкинцы, он сейчас же решил, что у него
несравненно больше общего с чужестранцами, чем со своим народом. Вот почему он с
первого мгновения оказывал помощь новым пришельцам.
В таких понятиях вырос Хонг-Док, сын князя, который сам должен был властвовать.
Как и отец, он видел в европейцах людей, а не неразумных животных. Но теперь, когда
блеск старого дворца возобновился, у него было больше времени присмотреться к этим
чужеземцам, разобраться в той разнице, которая существовала между ним и ими и между
ними самими. От постоянного общения с легионом его чутье в этом отношении стало
таким же безошибочным, как и мое: он безошибочно узнавал в солдате господина и в
офицере холопа, несмотря на золотые нашивки. Нигде образование не служит таким
показателем происхождения и отличительным признаком господина от холопа, как на
Востоке. Он хорошо видел, что все эти воины стоят на недосягаемой высоте над его
народом - но не над ним. Если его отец и смотрел на каждого белого, как на равного себе,
то он, Хонг-Док, относился к белым уже иначе: чем ближе и лучше он их узнавал, тем
реже он находил среди них людей, которых он становил на одну доску с собой. Правда,
все они были удивительные, непобедимые воины, и каждый из них в отдельности стоил
сотни столь страшных китайцев - но была ли в этом особая заслуга? Хонг-Док презирал
военное ремесло, как и всякое другое. Все белые умели читать и писать - их собственные
знаки, конечно, - но это ему было безразлично; однако едва ли нашелся бы хоть один из
них, который знал бы, что такое философия. Хонг-Док не требовал, конечно, чтобы они
знали великого философа, но он ожидал найти в них какую-нибудь другую, хотя и
чуждую для него, но глубокую премудрость. Однако, он ничего не нашел. В сущности,
эти белые знали о причине всех причин меньше любого курильщика опиума. Было еще
одно обстоятельство, которое сильно подорвало уважение Хонг-Дока к белым: это их
отношение к своей религии. Не сама религия не нравилась ему. К христианскому культу
он относился совершенно так же, как и ко всякому другому, который был ему известен.
Нельзя сказать, что наши легионеры набожны, и ни один добросовестный священник не
согласился бы дать ни одному из них св. Дары. И все-таки в минуты большой опасности
из груди легионера может вырваться несвязная молитва, мольба о помощи. Хонг-Док
заметил это - и вывел заключение, что эти люди действительно верят, что им поможет
какая-то неведомая сила. Но он продолжал свои исследования - я, кажется забыл сказать
вам, что Хонг-Док говорил по-французски лучше меня - он подружился с полковым
священником в форте Вальми. И то, что он узнал у него, еще больше укрепило в нем
сознание своего превосходства. Я хорошо помню, как он однажды, сидя со мной в своей
курительной комнате, с усмешкой сказал мне, что теперь он знает, насколько реально
христиане относятся к своему культу. Потом он прибавил, что даже сами христианские
священники не имеют понятия о символическом.
Самое худшее было то, что он был прав; я не мог возразить ему ни слова. Мы,
европейцы, верим, но в то же время не верим. А таких христиан, которые веру своих
отцов превозносят, как прекрасное воплощение глубоких символов, таких в Европе можно
искать с фонарем, здесь же, в Тонкине, вы их наверное совсем не найдете. Но это-то и
представлялось восточному ученому самым естественным, неизбежным для образованных
людей. И когда он этого совершенно не нашел даже у священника, который не понял его
мысли, представлявшейся ему такой простой, то он потерял в значительной степени
уважение к белым. В некотором отношении европейцы стояли выше его - но в таких
областях, которые не имели для него никакой цены. В другом же они были ему равны; но
во всем, что представлялось ему наиболее важным, в глубоком и отвлеченном
миросозерцании, они стояли несравненно ниже его. И это презрение с течением лет
превратилось в ненависть, которая все возрастала по мере того, как чужестранцы
