 |
 |
 |
 |
|
 |
 |
так, как вижу я, когда закрываю глаза. Именно так. Большая сеть, на ней множество
фигур, фантастические звери и страшные лица.
ЧЕТВЕРГ, 17 марта. Необычайно возбужден. Ни с кем не разговариваю, даже госпожу
Дюбонье и слугу приветствую сдавленным "добрый день". Совсем немного времени я
уделяю лишь еде, а все остальное просиживаю у окна, продолжая нашу игру. О, что это за
восхитительная игра!
У меня такое предчувствие, будто завтра должно что-то произойти.
ПЯТНИЦА, 18 марта. Да, сегодня что-то должно случиться. Это точно. Я говорю себе
- говорю громко, чтобы слышать свой голос, - что именно поэтому я здесь. Но загвоздка в
том, что мне страшно. А к страху перед тем, что со мной может приключиться то же, что и
с моими предшественниками, странным образом примешивается страх другой - перед
Кларимондой. И мне уже самому неясно, чего я боюсь сильнее.
Меня разрывает тревога. С трудом сдерживаю крик. Шесть часов вечера.
Пишу в спешке, на мне плащ и шляпа. Когда наступило пять, силы мои были на
исходе. О, теперь я абсолютно уверен, что все как-то связано с шестью часами вечера
предпоследнего дня недели [в ряде стран неделя начинается не с понедельника, а с
воскресенья]. Меня больше не забавляет выдумка, при помощи которой я сбил комиссара
с толку. Я сидел в кресле и удерживал себя на месте, однако что-то притягивало,
буквально тащило меня к окну.
Я должен продолжать игру с Кларимондой. Вот он, опять этот чудовищный страх
оказаться вблизи окна. Было видно, как они висят там - швейцарский коммивояжер, с
жирной шеей и седеющей щетиной на подбородке, щуплый акробат и коренастый крепкий
сержант. Я видел их: одного, второго, третьего, а потом всех троих одновременно. Все на
том же крюке. Из раскрытых ртов вывалились языки. И вдруг среди них я увидел себя!
Как мне было страшно! Я сознавал, что ужас пробуждает во мне сама оконная рама с
проклятым крюком. Пусть Кларимонда простит мне это, но так было на самом деле, я
ничего не придумываю. В охваченном невероятным волнением мозгу ее образ то и дело
сливался с призраками тех троих, которые повисли в петлях, касаясь ногами пола.
В принципе, я ни на минуту не испытывал тяги, желания повеситься, только боялся,
что окажусь в состоянии сделать это. Нет, я только боялся... И самого окна... И
Кларимонды... И того ужасного и непонятного, что вот сейчас должно произойти. И еще
чувствовал горячее, непобедимое желание встать и подойти к окну. Я должен был...
Вдруг зазвонил телефон. Я сорвал трубку и, не слушая говорящего, выкрикнул:
- Приходите! Немедленно приходите! Мой пронзительный крик будто бы разогнал
всех призраков по темным углам комнаты. В мгновение ока ко мне вернулось душевное
равновесие. Я вытер пот со лба, выпил стакан воды и немного подумал над тем, что
сказать комиссару, когда он придет. После этого я подошел к окну, кивнул и улыбнулся.
Кларимонда тоже кивнула и улыбнулась мне в ответ. Через пять минут явился
комиссар. Я сообщил ему, что понял, наконец, суть дела, но сегодня лучше меня ни о чем
не спрашивать, потому что вскоре я сам смогу рассказать о небывало сенсационных
вещах. Самым забавным при этом было то обстоятельство, что, обманывая комиссара, я
был совершенно уверен, что говорю правду. И даже теперь я в этом почти уверен -
вопреки собственному рассудку.
Полицейскому, очевидно, мое душевное состояние показалось не совсем обычным,
особенно тогда, когда я стал изображать вполне естественным образом свой крик в
телефонную трубку, для которого, как я ни старался, не смог придумать разумной
причины. Комиссар в самой любезной форме попросил меня не терзаться сомнениями,
ибо он всегда к моим услугам, это его долг. Лучше он десять раз придет сюда впустую,
чем вынудит меня ждать в момент, когда присутствие полиции будет необходимо.
