 |
 |
 |
 |
|
 |
 |
- Так она, значит, еще не похоронена?
- О, нет! Разве ты никогда не бывал в нашей часовне в парке? Почти все мои предки
были сперва похоронены на маленьком кладбище, среди которого стоит часовня. И только
по прошествии нескольких лет останки из вырывали из могил, клали в урны из
обожженной глины и ставили урны в часовню. Существует такой нормандский обычай,
который, как говорят хроники, со времен Рожэ Рыжего. Я думаю, что этот обычай
установился в силу необходимости, так как едва ли хоть один из этих искателей
приключений умирал дома. И вот товарищи умершего приносили домой его останки
вдове. Все мои предки покоятся там, как мужчины, так и женщины, все без исключения.
И, конечно, туда я поставил бы также и останки Станиславы, не дожидаясь, чтобы она
сама попросила об этом. Но она не доверяла мне после того, как это случилось, она
думала, быть может, что я откажу ей в этой чести. Вот почему она заставила меня
поклясться.
- Она не доверяла тебе?
- Да. До такой степени, что мое обещание и моя клятва не показались ей достаточными.
Во время своей болезни она мучительно ворочалась на подушках, тяжело вздыхала и
скрипела зубами. Но вот однажды она вдруг попросила меня позвать священника. Я
послал за ним, и она с нетерпением ждала его прихода. Когда он наконец пришел, то она
спросила его, какая клятва считается для христиан наиболее священной; он ответил:
"Клятва, произнесенная над Распятием". Потом она спросила его, разрешает ли Церковь
от клятвы, данной неверующему. Старый деревенский священник пришел в смущение: он
на знал, что ответить, и наконец сказал, что каждая клятва священна, но что, может быть,
Церковь при известных обстоятельствах... Тут графиня ухватилась за него обеими руками,
приподнялась с постели и воскликнула:
- Я хочу сделаться христианкой! Священник колебался и ответил не сразу. Но
графиня была настойчива, не отставала от него и крикнула ему: - Разве вы не слышите?
Я хочу сделаться христианкой!
Рассказывая все это, граф ни разу не поднял голоса, но он задыхался, и на лбу у него
выступили капельки пота. Он взял стакан, который ему протягивал его друг и осушил его.
Потом он продолжал:
- Священник стал наставлять ее, тихо и ласково, но в немногих словах. Он рассказал
ей о сущности нашей веры, стараясь не слишком утомлять умирающую. После этого он
крестил и причастил ее. Когда обряд был окончен, она еще раз взяла за руку священника.
Голос ее был такой кроткий и счастливый, как у ангела; она сказала ему:
- Прошу вас, подарите мне это Распятие. Священник дал ей распятие, и она крепко
схватила его обеими руками. - Скажите, - продолжала она, обращаясь к священнику, -
если христианин поклянется в чем-нибудь на этом Распятии, то ведь он должен сдержать
свою клятву?
- Да!
- Нерушимо? - Нерушимо... Она тяжело опустилась на подушки. - Благодарю вас.
- Денег у меня нет, но я даю вам все мои драгоценности. Продайте их, а деньги
раздайте бедным.
В этот вечер она не произнесла больше ни слова. Но утром она знаками подозвала меня
к постели. Она сказала мне, что ее последняя воля находится в запечатанном конверте в ее
портфеле. Я должен вскрыть его только три года спустя и в твоем присутствии.
- В моем присутствии?
- Да. Она заставила меня опуститься на колени и потребовала, чтобы я еще раз
поклялся ей в точности исполнить ее последнюю волю. Я уверил ее, что сдержу клятву,
данную ей накануне, но она не удовлетворилась этим. Она заставила меня поднять мою
правую руку, а левую положить на Распятие, которое она не выпускала из рук; медленно
произносила она слова, которые я повторял за нею. Таким образом я поклялся ей два раза.
- И тогда она умерла?
