 |
 |
 |
 |
|
 |
 |
их в удивительные формы, создавая из них песни, каких никогда и никто прежде не
слышал; они звучали вроде бы неправильно, но тем не менее были изумительно красивы.
Прошло совсем немного времени, и вот уже поклонник Роджерса и Хаммерстайна,
любитель народных песен и верующий радостно или скорбно, весело или сердито
распевали их, знай себе строя дорогу.
Даже Гильермо выучил эти песни, и они так изменили его тенор, что его голос, самый,
(что говорить!) заурядный, стал каким-то удивительно прекрасным. Наконец Гильермо
однажды сказал Сахару:
- Слушай, Сахар, ведь твоя музыка абсолютно неправильная, приятель. Но мне
нравится, какое чувство она вызывает у меня в носу! Эй, ты можешь это понять? Мне
нравится, какое чувство она вызывает у меня во рту!
Некоторые песни были религиозными гимнами. "Держи меня в голоде, Господи" пел
Сахар, и бригада пела вместе с ним.
Были у него песни о любви. "Залезь в карман к кому-нибудь другому" пел Сахар
сердито, "Твой голос слышу поутру" пел Сахар нежно, "Неужто все еще лето? " пел Сахар
грустно, и бригада распевала вместе с ним.
Проходили месяцы, дорожная бригада менялась: один человек уходил в среду, а в
четверг на его место заступал другой, поскольку на разных участках требовались разные
навыки. Каждый раз, когда появлялся новенький. Сахар замолкал, пока человек не давал
слово и можно было не беспокоится, что тайна будет сохранена.
В конечном счете погубило Сахара то, что его песни невозможно было забыть. Люди,
уходившие из бригады Сахара, распевали его песни в других бригадах, в свою очередь
члены этих бригад выучивали их и учили им других. Рабочие дорожных бригад пели эти
песни в барах и на дороге: песни людям нравились, они быстро их запоминали. И вот
однажды слепой Блюститель Закона услышал их песню. Он мгновенно понял, кто спел ее
первым. Это была музыка Кристиана Харолдсена, поскольку в этих мелодиях, как они не
были просты, по-прежнему слышался свист ветра в северных лесах, по-прежнему над
каждой их нотой ощущалась тяжесть опадающих листьев, и... и Блюститель Закона
печально вздохнул. Из своего набора инструментов он выбрал один особый, сел в
аэроплан и долетел до ближайшего большого города, неподалеку от которого работала
дорожная бригада. Слепой Блюститель сел в нанятую машину, и нанятый шофер доставил
его туда, где дорога еще только начинала захватывать полоску пустыни. Там он вылез из
машины и услышал пение. Услышав, как высокий голос поет песню, от которой заплакал
даже незрячий.
- Кристиан, - сказал Блюститель, и песня прекратилась.
- Это ты, - сказал Кристиан.
- Кристиан, даже после того как ты лишился пальцев? Остальные ничего не понимали
- все остальные, кроме Гильермо. - Блюститель, - обратился к нему Гильермо, - он не
сделал ничего плохого.
Блюститель Закона криво улыбнулся. - Никто и не говорит, что сделал. Но он
нарушил закон. Вот скажем тебе, Гильермо, понравилось бы работать слугой в доме
богача? Или не хотел бы ты стать кассиром в банке?
- Не забирайте меня из дорожной бригады, - сказал Гильермо. - Именно закон
определяет, где люди будут счастливы. Но Кристиан Харолдсен преступил закон. И с тех
самых пор бродит по земле, смущая людей музыкой, которая вовсе не для них.
Гильермо понимал, что проиграл спор еще до того, как его затеял, но остановится уже
не мог.
- Не делай ему больно, приятель. Мне было суждено слушать его музыку. Клянусь
Богом, она сделала меня счастливее.
Блюститель грустно покачал головой.
- Будь честным, Гильермо. Ты честный человек. Его музыка только сделала тебя
несчастным, разве нет? У тебя есть все, чего ты только ни пожелаешь в жизни, и однако
