 |
 |
 |
 |
|
 |
 |
не умеющий петь. А?
- Что все это, черт побери, значит? - спросил человек, который пел народные песни.
- А то, что человек, которого вы называете Сахаром, обманщик. Он не певец! Да вы
посмотрите на его руки. У него нет ни одного пальца! А кто отрезает людям пальцы?
Члены дорожной бригады даже не пытались угадать, мало ли как человек может
лишиться пальцев, не их это дело.
- Люди лишаются пальцев, потому что нарушают закон, а отрезают их Блюстители!
Вот как человек лишается пальцев! А что он такое делал своими пальцами, от чего
Блюстителям захотелось его отвадить? Он нарушил закон, разве нет?
- Прекрати, - сказал Сахар. - Если ты так хочешь, - сказал Гильермо, но другие
особого почтения к тайне Сахара не выказали.
- Расскажи нам, - попросили они. Сахар вышел из комнаты.
- Расскажи нам.
И Гильермо им рассказал. О том, что Сахар, скорее всего, был Творцом, который
нарушил закон и которому запретили создавать музыку. При самой мысли о том, что
Творец - пусть даже и нарушивший закон - работает с ними в одной бригаде, люди
исполнились благоговейного страха. Творцы были редки, они были наиболее уважаемые
из мужчин и женщин.
- Но почему ему отрезали пальцы?
- Потому что, - объяснил Гильермо, - впоследствии он, наверное, снова пытался
создавать музыку. А когда нарушаешь закон во второй раз, тебя лишают способности
нарушить его снова.
Гильермо говорил совершенно серьезно, и для членов бригады история Сахара звучала
величественно и страшно, как опера. Они гурьбой ввалились в комнату Сахара и
обнаружили, что тот сидит, вперившись взглядом в стену.
- Сахар, это правда? - спросил поклонник Роджерса и Хаммерстайна.
- Ты был Творцом? - спросил верующий.
- Да, - признался Сахар.
- Но, Сахар, - сказал верующий, - Бог вовсе не велит, чтобы человек перестал создавать
музыку, даже если тот и нарушил закон.
Сахар улыбнулся.
- Бога никто не спрашивал. - Сахар, - сказал наконец Гильермо. - Нас девять человек в
бригаде, нас всего девять, и мы за много миль от других людей. Ты нас знаешь, Сахар.
Мы, все до единого, клянемся на могилах своих матерей, что никогда никому ничего не
скажем. Да и зачем нам это? Ты один из нас. Но пой, черт тебя подери, пой!
- Не могу, - ответил Сахар. - Но ведь именно это предопределено тебе Богом, -
уговаривал верующий. - Мы все делаем то, что нам больше всего по душе, и вот тебе на:
ты любишь музыку, а не в состоянии пропеть ни одной-единственной ноты. Пой для нас!
Пой вместе с нами! А знать об этом будем Только ты, мы и Бог!
Они все обещали. Они все умоляли.
И вот на следующий день, когда поклонник Роджерса и Хаммерстайна запел "Взгляни,
любовь моя". Сахар принялся тихонько мурлыкать себе под нос. Когда верующий запел
"Бог наших предков". Сахар стал тихонько подтягивать ему. А когда любитель народных
песен затянул "Опустись пониже, мой милый Возничий", Сахар присоединился к нему и
запел удивительно высоким голосом. Все засмеялись и захлопали, как бы приветствуя
голос Сахара.
Сахар, само собой, принялся изобретать. Сначала, разумеется, гармонии, странные,
непонятные гармонии, слушая которые Гильермо сперва хмурился, а потом, немного
погодя, стал улыбаться и подпевать, почувствовав, насколько мог, что именно Сахар
делает с музыкой.
А после гармоний Сахар принялся петь собственные мелодии, на свои же слова. Они
изобиловали повторами, слова были просты, а мелодия и того проще. Однако он облекал
