 |
 |
 |
 |
|
 |
 |
поволокой похоти показался мне наивным и от этого - еще более тошнотвоpным. Я
покачал головой. - Потому. Каждый раз
одно и то же. еужели у тебя там внутри, - я постучал себя по виску, -
больше ничего нет? Или ты думаешь другим местом? - Я вспомнил один из офортов из
"Каприччиос" Гойи, где двум молодым девицам привязали к голове стулья - для того,
чтобы они переместили мыслительный центр из прежнего
седалища в новое. Офорт так и назывался: "У них уже есть, на чем сидеть". - Ну Саш, ну
пожалуйста! - она потерлась об мое плечо как похотливая кошка. Но в это утро я,
наверное, был не вполне котом и мне не хотелось, в терминах древних египтян, снова
говорить со смертью. Ибо такова привилегия кошачьего рода.
Я улыбнулся. Решив, что лед растаял, она принялась торопливо расстегивать блузку. Ее
пальцы заметно дрожали. Улыбаясь, я размахнулся и дал ей пощечину. Она всхлипнула. Я
поднялся и, гремя сапогами, пошел к себе на второй этаж.
- Козел!: - она ругалась и колотила руками в запертую дверь. - Открой! Слышишь,
открой дверь, сволочь! Открой...
"Давай, давай, постучи, - Я грустно ухмыльнулся, поворачивая ключ в замке. -
Подумай о жизни, сука! "
Я знал, что это жестоко. Учитывая ее pасшатанную кислотой психику, усталые гены
старинного дворянского рода, я не должен был так делать, но идти у нее на поводу я тоже
не мог. В ней было что-то завораживающее. Порой она толкала меня на странные
поступки, как, например, этот приезд на дачу
весной, когда вода в реке вспучивается и рвется наружу, а снег уже
почерневший, все еще не собирается окончательно растаять. Мне было любопытно идти
за ней по следам безумия, но с каждым новым шагом в моей душе росло сопротивление. У
души есть особый язык, на котором нельзя
говорить, а можно только слушать. Тот, кто хоть раз слушал свою душу, знает, что души
не умеют лгать. Передо мной стоял выбор. Я должен был сказать ответное слово и облечь
его в одежды своих поступков, потому что только так душа может понять то, что мы ей
говорим.
Наверху было холоднее, но здесь был мой стол, мои книги, мой запах. Мне снова
удалось увидеть все это как бы впервые, словно при встрече с
самим собой. Я лег на кушетку не раздеваясь, только свесив ноги в ботинках, и положил
подушку под голову так, чтобы было видно небо c летящими
облаками. Лежа с закрытыми глазами он прислушался. Внизу стало тихо. Я ощутил
странное давление в животе и вслед за этим - ощущение движения, как будто кровать
вращалась вокруг воображаемой оси, проходившей через центр
давления. Это был сон. Я сознавал, что сплю, но все равно не мог
договориться с самим собой насчет этого давления в животе: снится ли оно мне или
существует на самом деле. Эта неопределенность вселила в меня
бесконтрольное волнение. Я открыл глаза и сел, тяжело дыша. Давление
исчезло, но это ничего не проясняло. Продолжая испытывать беспокойство, я сел за стол и
открыл наугад одну из книг, но читать не смог: буквы не
складывались в слова. С восприятием было что-то не так. Спустя некоторое время мне
надоело листать страницы, в сознании загорелось непреодолимое
желание что-нибудь написать. Я взял ручку, затем, покопавшись, нашел чистый лист
бумаги. При этом я старался двигаться нарочито медленно, как бы
специально. Это была странная игра. Я видел каллиграфические буквы, но не мог их
прочитать. Спустя несколько минут у меня заболела голова. Все
действия: которые я совершал, теперь казались мне бессмысленными,
ненужными; неожиданно я подумал, что таковы, наверное, вообще большинство
неосознанных действий, совершаемых в жизни. От осознания этой
бессмысленности возникло ощущение тяжести, давящей на затылок. Головная боль стала
