 |
 |
 |
 |
|
 |
 |
который тут же исчезал под наплывом других слов (я так и не смог
ничего запомнить, кроме осознания власти над словом).
Однако к вечеру на меня навалилась усталость. Эйфория и чувство неземного пропали.
В сумерках пейзаж стал унылым до боли в зубах. Я стал все чаще смотреть на компас. У
меня пропала уверенность в правильности
направления; со временем это переросло в сомнения куда больше. Мне стало вдруг
казаться, что на самом деле я никуда не иду, а просто двигаюсь по
кругу, центр которого лежит за пределами этой реальности. Таким образом, продолжая
двигаться, я вращаюсь по окружности воронки невидимого
водоворота, постепенно приближаясь к его середине, являющей собою пустоту. Каждый
раз, когда шест проваливался в какую-нибудь яму, я вздрагивал и
бледнел. Иногда мне приходилось останавливаться и стоять, чтобы унять дрожь в
коленях. Кроме того, с наступлением темноты, я чувствовал, что вода
вокруг моих сапог делается холоднее и как бы плотнее, наподобие масла. Иногда же,
напротив, ощущение сопротивления пропадало, и мне начинало
казаться, что я двигаюсь сквозь холодный и невещественный поток бытия. Все это было
неопровержимыми признаками надвигающейся депрессии.
Ситуация тем более усугублялось, что Марина действительно оказалась
серьезно больна. Весь первый день она жаловалась на сильную головную боль и почти не
могла есть, ссылаясь на тошноту. К вечеру, ближе к ночи, когда я,
привязав плот к дереву. Залез на него поесть и обсушиться, у нее поднялась высокая
температура. Она лежала в палатке, не в силах пошевелиться. Я, в
свою очередь, прикладывал ей на лоб холодные компрессы. Ударная доза
аспирина, которую я заставил ее принять, немного сбила температуру, и кризис, казалось,
начал постепенно проходить. Однако к утру все повторилось снова. С первыми лучами
солнца Марина впала в бред. Я был слишком усталым и разбитым бессонной ночью,
чтобы прислушиваться, но, мне кажется, у нее
начались галлюцинации. Она говорила с разными людьми, одни из которых были далеко
от сюда, а другие - мертвы. Когда, несколько часов спустя, я
забрался на плот, чтобы поесть, то с ужасом осознал, что мертвецов среди ее невидимых
собеседников стало гораздо больше. Они теснили живых,
приспосабливая под себя и самое реальность. Из ее отрывочных слов я понял, что она
воспринимает все окружающее как бесконечную жаркую пустыню, в
которой никогда не заходит солнце, а дюны ползают подобно океанским волнам. Я
разрывался между двумя огнями, каждый из которых был костром долга.
Первый был долгом перед теми, кто звал меня в Москву и чье письмо принес
почтальон перед самым наводнением. Второй был мои долгом перед Мариной,
положение которой ухудшалось ежечасно. И если первый заставлял меня тянуть вперед
мой плот, шагая сквозь холодный весенний паводок, то второй,
напротив, призывал прекратить движение и посвятить себя уходу за больной девушкой,
которую я - теперь это казалось таким далеким - когда-то думал, что люблю.
Движимый скорее интуицией, а не твердым знанием, я решил ее осмотреть. Ужас
вошел в мои глаза и остался в их глубине. Ее язык заметно потемнел и
распух - казалось, еще немного, и она задохнется, не сумев вдохнуть. Под
мышками и в паховой области появились вздутия, похожие на пузырьки воздуха,
окруженные концентрическими кругами. Я смотрел на них и уповал только на
то, чтобы ей до самой смерти было позволено оставаться в пустыне ее
галлюцинаций и беседовать там с мертвыми и теми немногими из живых, тени которых
осмелились последовать за ней.
Мое сознание, напротив, было ясным. Лишь на сомом его горизонте возникла черная
точка, стремительно приближающаяся к тому месту, с которого я смотрел на нее свои
внутренним взором. Вскоре я понял, что это - слово, и когда оно наконец возникло передо
