 |
 |
 |
 |
|
 |
 |
вне моих дьявольских подозрений. Она - ангел-хранитель своего мужа.
- Думаете, записка поможет? - очень сомневается Софья Сергеевна. - Софа, мы с тобой
потом поговорим...
Сегодня я все откладываю на потом, на потом... Завтра, не сейчас. Владислав
Николаевич, в последний раз вздохнув по Татьяне, уныло
плетется к дверям учреждения, а человек с кобурой обгоняет его и открывает их. На месте
Владика я сейчас наплевал бы на все учреждения, клиники и
анализы, схватил бы Татьяну в охапку и уволок бы ее... нет, не в
Кузьминки... а куда-нибудь на Чукотку, как ту японочку, чтобы никто не мешал. С розами
он хорошо начал...
Но человек с кобурой уже закрыл за Владиком дверь, и одним женихом стало меньше.
Ладно, не пропадем.
Наконец поехали.
Мальчишка устраивается на ступеньке рядом с водителем, достает из сумки толстенную
книгу, из книги - какую-то цветную фотографию и
протягивает Космонавту на предмет подписания автографа.
- Ну, ты даешь! - удивляется Космонавт, разглядывая свою персону в полной боевой
выкладке на фоне восхода солнца над марсианским плато
Скиапарелли. - Где взял? Даже у меня такой нет!
И ставит автограф наискось по марсианским камням и барханам. Внимание, проезжаем
мимо печенежкинского кладбища!
Как тут дела?
За полвека оно разрослось, раздалось вширь и скоро выползет на трассу. Что ж,
медленно растущее и ухоженное кладбище есть верный показатель городского
благополучия - значит, люди здесь живут, плодятся и умирают; значит, у нас в
Печенежках полный порядок.
В сущности, что такое кладбище? Это удобное для общества место, куда перемещается
труп, чтобы он никому не мешал. Когда я случайно заглядываю сюда, во мне тут же
просыпается здоровый циник ("Дед у меня ядовитый", - объясняет Татьяна) и начинает
зубоскалить - наверно, потому, что лежать
мне не здесь, а на кузьминкинском, мемориальном, рядом с женой. Там очень миленькое
кладбище - всего на восемнадцать персон, и никого больше не
хоронят; всех с музыкой тащат сюда, в Печенежки. Но меня похоронят там. Меня -
можно. После меня там еще разрешат похоронить Владислава
Николаевича и супружескую чету Чернолуцких... то есть последних из могикан,
оставшихся в живых, когда шарахнуло.
Значит, с могилами получится перебор - я да ты, да мы с тобой - всего двадцать две.
Опять моя очередь грузить, но я уже ничего не могу придумать на "Д". На "Д" все слова
закончились, мое время истекло.
- Я буду играть за вас, Юрий Васильевич, - предлагает мальчишка. Замена!
Проигравших нет, меня не выгнали, а великодушно заменили. Теперь мой номер -
восемь. Смена поколений. Отцов на детей. Пусть дедушка не плачет, его молодой дублер
сейчас заделает всю редакцию. Пусть, пусть грузит, а я всю жизнь грузил и устал. Мне
сейчас хочется смотреть на дорогу и думать о чем-нибудь таком... транс-цен-ден-таль-
ном... вот и еще одно никому не
нужное слово. В автобусе тепло, пахнет бензином, кофе и розами. Медленно загружаются
дровосеки, депоненты, душевнобольные, далай-ламы,
доберманы-пинчеры, датчане, доминиканцы, дагомейцы, и я начинаю засыпать. Мне
снятся какие-то чернявые дагомейцы...
Вдруг - тпру! Приехали.
