 |
 |
 |
 |
|
 |
 |
ними. Ничего я никому не должен. Я все свои долги давно отдал.
- Юрий Васильевич, я ДОЛЖЕН исполнить свой профессиональный долг! - А я тут при
чем?
Нашел, понимаешь, подопытного кролика! Пусть исполняет свой профессиональный
долг на пострадавших милиционерах.
А это что? Меня, вроде бы, пытаются тащить?
Предупреждаю: если ко мне будет применено насилие, я натравлю на Дом ученых орду
мотоциклистов!
Нет, показалось. Меня не насилуют, а пытаются уговаривать. Пахнущий одеколоном
швейцар не ко времени спешит на помощь моим мучителям, чтобы пресечь в моем лице
беспорядки, но Андрей Иванович невежливо берет его
двумя пальцами за шиворот, раскручивает вокруг оси и водворяет на свое швейцарское
место.
Гланц пронзительно глядит в меня. - Вы меня не колдуйте, не колдуйте! - я стучу
волшебной тростью по паркету, чтобы избавиться от всей этой нечистой силы, но на этот
раз трость отказала.
- Мне позвонили из Академии наук. Я должен вас осмотреть, - произносит Леонард
Христианович, просвечивая меня взглядом.
Я затихаю, поняв, что на этот раз мне от них не отделаться. Если бы Гланц сказал, что
ему позвонил сам Президент, я бы рассвирепел. Но он сказал сущую правду: ему позвонил
какой-то швейцар из приемной Президента и сказал, что Гланц за меня головой отвечает.
Тут уж ничего не поделаешь. Не драться же с мафией? Пусть Леонард Христианович
думает, что заворожил
меня, а я буду помалкивать. Скажу по секрету: чтобы спокойно отдать концы, нужна
целая стратегия - врачи не должны знать, что у больного на уме.
Меня заводят в администраторскую и просят раздеться. Нет уж, хрен
вам, пусть санитары работают.
Меня оголяют. Я сижу в трусах на холодном кожаном диване и верчу головой, как
попугай, разглядывая стены этого вертепа. Эволюционный тупик! Сам черт не разберет,
что здесь понавешано... портреты, портреты,
портреты... Ломоносова, Менделеева, Ушинского, нынешнего президента, Мичурина,
Эйнштейна, Тимирязева, Курчатова, мой... Я же их строго
предупреждал! Опять повесили!
Здоров, курилка, давно не виделись! Гордость советской науки!
За мной висит еще кто-то... На портрете мне лет семьдесят, я сурово взираю со стены на
себя голого, столетнего и впавшего в детство. Леонард Христианович в это время меня
обследует - опутал проводами и шнурами с присосками из двух чемоданов и заглядывает
мне в душу.
Зря старается, моя душа давно продана, и мне не принадлежит. Там вместо нее темное
пятно.
28
ИСТОРИЯ МОЕЙ ДУШИ
Моя душа осталась неохраняемой в тот миг, когда умер мой ангел-хранитель, волнистый
попугайчик Леша. Он захлебнулся и утонул в рассоле в блюдечке с огурцом. Впрочем, я
не думаю, что охрану сняли и оставили меня без присмотра. Просто произошла смена
караула: пост сдал, пост принял. Леша был материальным олицетворением моей души,
если
выражаться высоким штилем... (А почему бы не выражаться высоким штилем, как делал
это вперемежку с матом сам Ломоносов? Мы или грешим с трибуны высокими словесами
и обстракциями - бум, бум, бум, как в пустую бочку,
