 |
 |
 |
 |
|
 |
 |
-- Да черт возьми, Бунуб, если бы Таквер не хотела принять это назначение, она бы
отказалась. Ты же знаешь, что нам грозит голод.
-- Да я и то подумала, не надоело ли ей здесь, это часто бывает после того, как
родится ребенок. Я уж давно думала, что вам надо было ее в ясли отдать. Это ж надо,
сколько она плакала. Дети мешают партнерам. Стесняют их. И вполне естественно, что
ей, как ты говоришь, захотелось переменить обстановку, и, когда появилась такая
возможность, она за нее ухватилась.
-- Я этого не говорил. Я иду завтракать. -- Шевек вышел, широко шагая, чувствуя,
как у него все дрожит в пяти-шести чувствительных точках, в которые точно попали
шпильки Бунуб. Эта женщина была страшна тем, что высказала
вслух все его самые гнусные страхи. Сейчас она все еще оставалась в комнате, небось,
планировала, как в нее въедет.
Он проспал и вошел в столовую перед самым закрытием. Все еще голодный, как
волк, после своей поездки, он взял двойную порцию и каши и хлеба. Парнишка-раздатчик
взглянул на него и нахмурился. Нынче никто не брал
двойных порций. Шевек ответил таким же хмурым взглядом и ничего не сказал. За
последние восемьдесят с лишним часов он съел две миски супа и одно кило хлеба и имел
право наверстать упущенное; но черт его побери, если он будет оправдываться.
Существование само служит оправданием, потребность -- это и есть право. Он --
одонианин, чувствовать себя виноватыми он предоставляет
спекулянтам.
Он сел один, но к нему тут же подсел Десар, улыбаясь, уставился своими
непонятными косящими глазами на него или куда-то рядом с ним.
-- Давно не было, -- сказал Десар.
-- Набор на сельхозработы. Шесть декад. А здесь как дела?
-- Скудновато.
-- А будет еще скуднее, -- пообещал Шевек, но без особого убеждения, потому что
в этот момент он ел, и каша была необыкновенно вкусная. -- "Беда, тревога, голод! " --
говорил его передний мозг, вместилище интеллекта, но задний мозг, нераскаянным
дикарем скорчившийся сзади, в темной глубине его
черепа, твердил: "Сейчас -- еда! Сейчас -- еда! Хорошо, хорошо! "
-- Сабула видел?
-- Нет, я вчера приехал поздно ночью. -- Шевек поднял глаза на Десара и сказал,
пытаясь изобразить безразличие:
-- Таквер мобилизовали на голод; ей пришлось уехать четыре дня назад.
Десар
с непритворным безразличием кивнул:
-- Слыхал. А ты слышал про реорганизацию Института?
-- Нет. А что такое?
Математик положил на стол плашмя длинные узкие ладони и стал разглядывать их.
Он всегда был косноязычен и изъяснялся телеграфным стилем, собственно говоря,
заикался; но словесное это заикание или психическое, Шевек так и не разобрался. Десар
ему всегда нравился, почему -- он сам не знал, но бывали моменты, когда Десар был ему
крайне неприятен, опять-таки неизвестно почему. Сейчас был один из таких моментов. В
выражении губ Десара, в его опущенных глазах было что-то хитрое, как в потупленных
глазах Бунуб.
-- Перетряхивают. Урезают все нефункциональное. Шипега выкинули.
Шипег был математиком; он славился своей тупостью, но так старательно
подлизывался к студентам, что ухитрялся в каждой четверти обеспечить себе один курс
по требованию студентов.
-- Перевели. В какой-то региональный институт.
-- Окучивал бы он
земляной холум, меньше бы вреда принес, -- сказал Шевек. Сейчас, когда он наелся, ему
стало казаться, что засуха может в конечном счете пойти на пользу социальному
организму. Приоритеты опять становятся отчетливо видны. Слабость, слабые места,
больные места будут выжжены, вяло работающие органы снова начнут функционировать
