 |
 |
 |
 |
|
 |
 |
-- Восемнадцать лет.
-- Самое начало.
-- Черт возьми, я с тобой согласен! А вот некоторые этого не понимают. Но я на
это так смотрю: если ты молоденьким парнишкой или девчонкой вдоволь насовокуплялся,
то ты тогда и получил больше всего удовольствия, а заодно и понял, что все это, в общем,
одно и то же, хотя и здорово. Но все ж таки разница-то -- не в самом совокуплении. А в
человеке, с которым совокупляешься. А чтобы разобраться в этой разнице, восемнадцать
лет как раз и есть самое начало, это точно. По крайней мере, если стараешься разобраться
в женщине.
Женщина-то виду не показывает, что не может разобраться в мужчине, да ведь, может,
они притворяются... Во всяком случае, в этом-то все удовольствие и есть. В том, что не
понимаешь, в притворстве в этом, во всем таком. Разнообразие.
Разнообразие-то не в том, чтобы метаться с места на место. Я в молодости весь Анаррес
объехал. В каждом секторе водил поезда и брал грузы. Девушек в разных городах знал,
поди-ка, сотню. И стало мне скучно. Вернулся я сюда, и каждые три декады езжу по этому
маршруту, весь год напролет, через эту самую пустыню, в которой один бархан от другого
не отличишь, и возвращаюсь домой к
той же самой партнерше -- и ни разу мне не стало скучно. Человек не теряет интереса к
жизни не оттого, что мотается с места на место. А в том штука, чтобы привлечь время на
свою сторону. Работать вместе с ним, а не против него.
-- То-то и есть, -- сказал пассажир.
-- У тебя-то партнерша где?
-- На Северо-Востоке. Уже четыре года.
-- Это слишком долго, -- сказал
машинист. -- Они должны были направить вас вместе.
-- Только не туда, где был я.
-- Это где же?
-- В Локте, потом в Большой Долине.
-- Про Большую Долину я слыхал. --
Теперь машинист смотрел на пассажира почтительно, как на выжившего в катастрофе. Он
заметил, какой сухой кажется загорелая и обветренная кожа его попутчика, будто его до
костей иссушило ветром; он видел это и у других, кто пережил годы голода в Пыли. -- Не
надо было нам стараться удержать этот комбинат на ходу.
-- Фосфаты были нужны.
-- Но ведь, говорят, когда продуктовый поезд остановили в Портале, комбинат все
равно работал, и люди умирали от голода прямо в цехах. Просто отходили чуть в
сторонку, ложились и умирали. Было так?
Пассажир молча кивнул. Машинист не стал больше расспрашивать, но через
некоторое время сказал:
-- Я вот думаю -- что бы я стал делать, если бы на мой поезд вдруг напала толпа?
-- До сих пор такого не случалось?
-- Нет. Понимаешь, я ж продукты не
вожу; ну, самое большее -- одну платформу для Верхнего Седепа. Это рудный маршрут.
А вдруг бы я попал на продуктовый маршрут, и меня бы остановили. Что бы я стал
делать? Переехал бы их и доставил еду, куда положено? Но черт возьми, это ж бы
пришлось ребятню давить да стариков? Они, конечно, неправильно делают, а ты их за это
убиваешь, да? Не знаю!
Из-под колес убегали блестящие прямые рельсы. Облака на западе отбрасывали на
равнину гигантские дрожащие миражи, призраки снов озер, высохших десять миллионов
лет назад.
-- Один синдик, я его много лет знаю, в шестьдесят шестом году как раз так и
сделал, немного к северу отсюда. Они хотели отцепить от его поезда платформу с зерном.
Он дал задний ход, задавил пару-тройку из них, пока они не
освободили рельсы; он говорит, их было много -- что червей в гнилой рыбе. Он говорит,
эту платформу с зерном ждут восемьсот человек, а сколько из них умрет, если она до них
не дойдет? Больше, чем пара-тройка, много больше. Так
