 |
 |
 |
 |
|
 |
 |
пассажирам было лучше видно запустение.
Юго-Запад был лишь одним из восьми Секторов Анарреса, в которых
отсутствовали крупные водоемы. Летом на дальнем юге таяли полярные льды, образуя
болота; ближе к экватору были только мелкие щелочные озера посреди необъятных
солончаков. Гор не было, через каждую сотню километров, или
около того, с севера на юг шла цепь холмов, иссохших, растрескавшихся, с выветренными
отвесными обрывами и остроконечными вершинами. На них виднелись фиолетовые и
красные полосы, а на отвесных поверхностях обрывов резкими серо-зелеными
вертикальными полосами рос скальный мох -- растение,
выживавшее при любой жаре, любой засухе, любом ветре; эти полосы пересекались с
полосатым рисунком песчаника, образуя клетчатый узор. В ландшафте
не было никаких других красок, кроме буровато-серой; там, где простирались наполовину
заметенные песком солончаки, этот цвет переходил в беловатый.
Над равнинами проплывали редкие грозовые тучи, ослепительно белые на лиловом небе.
Дождя они не давали, только бросали тень. И позади товарного поезда, и впереди него,
насколько хватало глаз, лежала прямая, без изгибов, насыпь, а на ней -- сверкающие
рельсы.
-- С Юго-Западом только одно и можно сделать, -- сказал машинист, -- поскорее
его проскочить.
Его попутчик ничего не ответил, потому что спал. Голова у него тряслась в такт
вибрации мотора. Его руки, загрубевшие от тяжелой работы и почерневшие от
обморожения, свободно лежали у него на коленях; его лицо, расслабленное сном, было
морщинистым и печальным. Он попросил подвезти его
еще в Медной Горе, а так как других пассажиров не было, машинист пригласил его в
кабину, чтобы было веселее ехать. Пассажир сразу же заснул. Машинист время от
времени поглядывал на него -- разочарованно, но сочувственно. За последние годы он
видел столько измотанных людей, что такое состояние стало
казаться ему нормальным.
В конце длинного дня пассажир проснулся, некоторое время смотрел
неподвижным взглядом в окно, на пустыню, потом спросил:
-- Ты всегда ходишь в эти рейсы один?
-- Последние три-четыре года.
-- Когда-нибудь здесь ломался?
-- Пару раз. В шкафчике продуктов и воды -- в
навал. А ты, кстати, не голодный?
-- Пока нет.
-- В тот же день или назавтра из Одинокого высылают ремонтную
бригаду.
-- Это следующий поселок?
-- Ага. От Седепских рудников до Одинокого
тысяча семьсот километров. Самый длинный перегон на Анарресе. Я уж одиннадцать лет
тут езжу.
-- Не надоело?
-- Нет. Я свою работу люблю делать один.
Пассажир кивнул, соглашаясь.
-- И здесь всегда одно и то же. Я люблю, когда все привычное; думать не мешает.
Пятнадцать дней в рейсе, пятнадцать -- свободных, с партнершей в Новой Надежде.
Каждый год напролет -- засуха ли, голод ли, еще там чего. Ничего не меняется, здесь и так
всегда засуха. И маршрут мне нравится. Слышь, достань-ка воду. Охладитель там, под
шкафчиком.
Каждый основательно хлебнул из бутылки. Вода была затхлая, с щелочным
привкусом, но прохладная.
-- Ах, хорошо! -- благодарно сказал пассажир. Он убрал бутылку обратно и,
вернувшись на свое место в передней части кабины, потянулся, упершись руками в
потолок.
-- Так ты, значит, в партнерстве состоишь, -- сказал он с простодушием, которое
понравилось машинисту, и тот ответил:
