 |
 |
 |
 |
|
 |
 |
никто, кроме главнокомандующего. Шевек тогда слушал с недоверчивым отвращением.
-- И вы называете это организацией? -- спросил он Атро. -- И даже дисциплиной?
Но это же ни то, ни другое. Это необычайно малоэффективный механизм принуждения --
нечто вроде паровой машины Седьмого Тысячелетия!
Что можно сделать стоящего при помощи такой негибкой и хрупкой структуры?
Это дало Атро возможность доказать, что война полезна, так как воспитывает в
людях храбрость и выпалывает непригодных, как сорняки; но само направление его
аргументов вынудило его признать эффективность партизанских отрядов, организованных
снизу, подчиняющихся собственной дисциплине.
-- Но это эффективно только
тогда, когда люди думают, что воюют за
что-то свое, собственное, знаете ли, за свой родной дом или за какую-нибудь идею, --
сказал тогда старик, Шевек не стал больше спорить. Теперь он продолжал свой спор, сидя
в темнеющем подвале среди штабелей ящиков с реактивами
без этикеток. Он объяснил Атро, что теперь он понимает, почему армия организована
именно так. Это действительно совершенно необходимо. Раньше он не
понимал, что цель состоит в том, чтобы дать возможность людям с пулеметами без
затруднений убивать безоружных мужчин и женщин, когда им велят это делать. Только
он все еще не может понять, причем тут храбрость, или мужество, или пригодность.
Когда стало еще темнее, он стал иногда обращаться и к раненому тоже. Теперь тот
лежал с открытыми глазами; раза два он застонал, как-то по-детски, терпеливо, так, что у
Шевека защемило сердце. Все время, пока они в первый
момент паники врывались с толпой в Директорат, и прорывались через него, и бежали, а
потом шли к Старому Городу, раненый мужественно старался держаться и идти
самостоятельно; он спрятал раненую руку под куртку и прижал ее к боку, и изо всех сил
старался не отставать и не задерживать Шевека. Когда он застонал во второй раз, Шевек
взял его за здоровую руку и прошептал:
-- Не надо, не надо, брат, -- просто потому, что не мог слышать, как тот мучается,
не имея возможности ничем ему помочь. Раненый, должно быть, подумал, что Шевек
имеет в виду, что его стоны могут выдать их полиции, поэтому он слабо кивнул и плотно
сжал губы.
Они провели в подвале трое суток. Все это время в районе склада то и дело
вспыхивала стрельба, а квартал бульвара Месээ по-прежнему был блокирован армией.
Возле этого квартала стрельбы не было ни разу, а солдат было очень много, так что у
скрывавшихся не было никаких шансов выбраться из
подвала, не сдавшись военным. Однажды, когда раненый был в сознании, Шевек спросил
его:
-- Если бы мы вышли к полиции, что бы они с нами сделали? Его товарищ
улыбнулся и прошептал:
-- Расстреляли бы.
Поскольку вокруг подвала, и вдали, и вблизи, уже несколько часов слышались
отдельные выстрелы, а иногда и взрывы снарядов, и тарахтение вертолетов, его мнение
было, по-видимому, вполне обосновано. Почему он улыбнулся, было менее понятно.
В эту ночь, когда они бок о бок, чтобы было теплее, лежали на матраце, который
Шевек сделал из соломы, лежавшей в ящиках с реактивами, раненый умер от потери
крови. Он уже окоченел к тому времени, как Шевек проснулся, и сел, и стал слушать
тишину в этом большом темном подвале, и снаружи на улице, и во всем городе --
смертную тишину.
Глава десятая
АНАРРЕС
Железнодорожные пути на Юго-Западе проложены большей частью по насыпям
на метр, а то и больше, выше равнины. На таких поднятых путях пыли было меньше, и
