 |
 |
 |
 |
|
 |
 |
прежде, ни при какой опасности он не чувствовал, что смерть так близка. Смерть была в
нем, под ним; сама земля была неверной, ненадежной. Прочное,
надежное -- это обещание, данное человеческим разумом. Во рту, в легких Шевек
чувствовал холодный, чистый воздух. Он прислушался. Где-то вдали, внизу, в
сгущавшейся темноте ревел горный поток.
Поздними сумерками Шевек вошел в Чакар. Небо над черными хребтами гор было
темно-фиолетовым. Ярко и одиноко пылали уличные фонари. При искусственном
освещении фасады домов казались непрочными, за ними темнел склон заросший холумом
горы. Здесь было много пустырей, много отдельно
стоящих домов: старый город, пограничный город, одинокий, беспорядочно застроенный.
Прохожая объяснила Шевеку, как пройти к бараку номер восемь:
"Вон туда, брат, мимо больницы, в конец улицы". Улица уходила во тьму под горным
склоном и заканчивалась у двери низкого здания. Он вошел и оказался в вестибюле
барака провинциального городка, напоминавшим ему детство, места, где он жил с отцом,
в Свободе, на Барабанной Горе, в Широких Равнинах: тусклая лампочка, залатанные
циновки, приколотые на доске объявлений расписание собраний синдикатов, объявление
о местной учебной группе слесареймехаников и афиша спектакля, состоявшегося три
недели назад; над диваном в комнате отдыха -- написанная художником любителем
картина в раме, изображающая Одо в тюрьме; самодельная фисгармония; у входной двери
-- список
жильцов и расписание подачи горячей воды в городских банях.
Шерут, Таквер -- номер 3.
Он постучал, глядя, как в темной поверхности немного перекошенной двери
отражается лампа из холла. Женский голос сказал: "Входи! ". Он открыл дверь.
Лампа в комнате, более яркая, была позади нее. Секунду Шевек не мог разглядеть,
Таквер ли это. Она стояла к нему лицом. Неуверенным, незавершенным движением она
протянула к нему руки, словно хотела не то оттолкнуть
его, не то обнять. Он взял ее за руку, и они обнялись, кинулись друг к другу и стояли,
обнявшись, на ненадежной земле.
-- Входи, -- сказала Таквер, -- ох, входи, входи же.
Шевек открыл глаза. В
глубине комнаты, которая все еще казалась ему очень ярко освещенной, он увидел
серьезное, настороженное лицо маленькой девочки.
-- Садик, это Шевек.
Девочка подошла к Таквер, крепко обхватила ее ногу и
расплакалась.
-- Да не плачь же, сердечко, что же ты плачешь?
-- А ты чего? -- прошептала девочка.
-- От счастья! Только от счастья. Садись ко мне на колени. Но Шевек, Шевек!
Письмо от тебя пришло только вчера! Я хотела, когда отведу Садик спать, зайти на
телефонный пункт. Ты же писал, что позвонишь сегодня, а не что приедешь сегодня! Ну,
не плачь, Садики, смотри, я уже не плачу, правда же?
-- Дядька тоже плакал.
-- Конечно, плакал.
Садик посмотрела на Шевека с недоверчивым любопытством. Ей было четыре
года. У нее была круглая головка, круглое личико, вся она была круглая, темненькая,
пушистая, мягкая.
В комнате не было никакой мебели, кроме двух спальных помостов. Таквер села
на один из них, держа на руках Садик. Шевек сел на другой и вытянул ноги. Он утер глаза
тыльной стороной руки и показал ее Садик.
-- Видишь, -- сказал он, -- мокрая. И из носа течет. Ты пользуешься носовым
платком?
-- Да. А ты -- нет?
-- Я тоже, только он потерялся в прачечной.
-- Я могу с
тобой поделиться носовым платком, которым я пользуюсь, -- помолчав, сказала Садик.
-- Он не знает, где лежит платок, -- сказала Таквер.
Садик слезла с колен
матери и принесла носовой платок из ящика стенного шкафа. Она отдала его Таквер, а
