 |
 |
 |
 |
|
 |
 |
этого молчания, как раньше, как всегда. Потом он стал говорить больше, чем она, но
только если она отвечала.
-- Ты помнишь Тирина? -- спросил он однажды ночью. Было холодно;
наступила зима, и в комнате -- самой дальней от топки барака -- даже при широко
открытой заслонке никогда не бывало особенно тепло. Шевек надел очень
старую, застиранную рубашку, чтобы не застудить грудь, потому что любил
сидеть в постели. Таквер, на которой ничего не было надето, до ушей укрылась одеялом.
-- Что стало с оранжевым одеялом? -- спросила она.
-- Ишь, собственница! Я
его оставил.
-- Завистнице? Как грустно. Я не собственница. Я просто сентиментальная. Это
было первое одеяло, под которым мы спали.
-- Нет, не первое. Каким-то мы, наверно, укрывались в Нэ-Тэра.
-- Если и
укрывались, я этого не помню, -- засмеялась Таквер. -- О ком ты спрашивал?
-- О Тирине. -- Не помню.
-- В Региональном Институте. Смуглый такой,
курносый парень...
-- Ах, Тирин! Ну, конечно. А я думала про Аббенай.
-- Я его видел на Юго-Западе.
-- Ты видел Тирина? И как он?
Шевек некоторое время молчал, водя пальцем
по узору одеяла.
-- Помнишь, что нам рассказывал о нем Бедап?
-- Что он все время получал назначения на клеггич, и все время мотался с места на
место, и наконец попал на Остров Сегвина, да? А потом Дап потерял его из вида.
-- Ты видела эту его пьесу, из-за которой у него были неприятности? -- На Летнем
Фестивале, после твоего отъезда? О, да. Я ее не помню, это было так давно. Она была
глупая. Остроумная -- Тирин всегда был остроумен. Но глупая. Да, правильно, она была
про одного уррасти. Как он спрятался в
резервуар с гидропоникой на грузовике с Луны и дышал через соломинку, и ел корни
растений. Я же тебе говорю -- глупо! И так он пробрался на Анаррес. И начал бегать, то
пытался покупать всякие вещи на складах, то -- что-то продавать людям, копил золотые
самородки, пока не набрал столько, что не мог никуда двинуться. И пришлось ему сидеть
на месте, и он построил себе дворец и назвал себя Владельцем Анарреса. И там была
такая жутко смешная сцена, когда он и одна женщина собрались совокупиться, и она
прямо вся готова, ждет не дождется, а он не может ничего сделать, пока не даст ей сперва
свои самородки, чтобы заплатить ей. А они ей не нужны. Это было так смешно -- как она
плюхнулась на пол и стала болтать ногами, а он то бросится на нее, то вскочит, будто его
кто укусил, с криком: "Я не должен! Это аморально! Это невыгодно! "...
Бедный Тирин! Он был такой смешной и такой живой.
-- Он играл уррасти?
-- Да. Изумительно играл.
-- Он мне показывал эту пьесу. Несколько раз.
-- Где
ты его встретил? В Большой Долине?
-- Нет, раньше, в Локте. Он там был уборщиком на заводе.
-- Он это сам
выбрал?
-- Не думаю, что к тому времени Тир вообще был способен сам выбирать... Бедап
всегда считал, что его заставили поехать на Сегвину, что его травили, пока он не
попросился на лечение. Не знаю. Когда я его увидел, через несколько лет после лечения,
как личность он был разрушен.
-- Ты думаешь, на Сегвине что-нибудь сделали...?
-- Не знаю. Я думаю, что в Приюте действительно стараются предоставить
убежище, укрытие. Судя по публикациям их синдиката, они, по крайней мере,
альтруисты. Я сомневаюсь, что это они довели Тира до такого состояния.
-- Но тогда
что же его сломало? Только то, что он не нашел работу, какую хотел?
-- Пьеса его сломала.
-- Пьеса? Шум, который вокруг нее подняли эти старые
какашки? Но послушай, если человека может свести с ума такое морализирование, такие
нотации, значит, он уже и так сумасшедший. Он же мог просто не обращать внимания, и
