 |
 |
 |
 |
|
 |
 |
все дела!
-- Тир и был уже сумасшедшим. По критериям нашего общества.
-- Как это?
-- Ну, я думаю, что Тир -- прирожденный художник. Не ремесленник; творец.
Изобретатель-разрушитель, из тех, кто обязательно должен перевернуть все вверх ногами
и вывернуть наизнанку. Сатирик, человек, который хвалит при помощи ярости.
-- Что же, пьеса была так уж хороша? -- наивно спросила Таквер, на дюйм-другой
высунувшись из-под одеяла и разглядывая профиль Шевека.
-- Нет, не думаю. На сцене
она, наверно, была смешная. Ведь ему же было только двадцать лет, когда он ее написал.
Он ее все время переписывает. Он больше ничего не написал, ни одной вещи.
-- Все время пишет одну и ту же пьесу?
-- Все время пишет одну и ту же пьесу.
-- Фу, -- сказала Таквер с жалостью и
отвращением.
-- Каждую пару декад он приходил и показывал ее мне. И я ее читал
или делал вид, что читаю, и пытался спорить с ним о ней. Ему отчаянно хотелось
говорить о ней, но он не мог. Он слишком боялся.
-- Чего? Я не понимаю.
-- Меня. Всех. Социального организма, рода человеческого, братства, которое его
отвергло. Когда у человека такое чувство, что он один против всего мира, как же ему не
бояться?
-- Ты хочешь сказать -- он решил, что все против него, только потому, что
некоторые назвали его пьесу безнравственной и сказали, что его нельзя назначать на
преподавательскую работу? Это же глупо!
-- А кто был за него?
-- Дап... все его друзья.
-- Но он их потерял. Его услали на работу далеко.
-- Тогда почему он не отказался от этого назначения?
-- Послушай, Таквер. Я
раньше думал точно так же, как ты. Мы всегда так говорим. Ты тоже сказала, что тебе
надо было отказаться ехать в Рольни. Я, как только приехал в Локоть, тоже сказал: "Я --
свободный человек, я был не обязан сюда ехать! "... Мы всегда так думаем, и так говорим,
но так не делаем.
Мы надежно прячем свою инициативу в глубине своего сознания, как комнату,
куда можем придти и сказать: "Я не обязан делать то или другое. Я выбираю сам. Я --
свободный человек". А потом мы выходим из этой маленькой комнатки в нашем сознании
и отправляемся туда, куда нас посылает КПР, и остаемся там, пока нас не направят в
другое место.
-- Ой, Шев, это неправда. Это только с тех пор, как началась засуха. До этого
назначений было гораздо меньше -- люди просто сами создавали себе рабочие места там,
где хотели, и вступали в синдикат или организовывали его, а потом регистрировались в
РРС. РРС в основном давало назначения тем, кто
предпочитал числиться в Списке Неквалифицированной Рабочей Силы. Теперь-то все
опять будет, как всегда.
-- Не знаю. Конечно, так должно было бы случиться. Но даже до голода дело шло
не в этом направлении, а в обратном. Бедап был прав: каждая экстремальная ситуация,
даже каждая мобилизация рабочей силы ведет к тому, что в
КПР увеличивается бюрократический аппарат и уменьшается гибкость: так это
делалось, так это делается, так это и должно делаться... Этого еще до засухи было полно.
И возможно, что пять лет строгого контроля закрепили эту тенденцию навсегда. И не
смотри на меня так скептически! Вот скажи мне, сколько ты знаешь человек, которые
отказались принять назначение -- еще до голода?
Таквер задумалась.
-- Не считая нучниби?
-- Нет, считая. Нучниби очень важны.
-- Ну,
несколько из друзей Дапа -- этого симпатичного композитора, Саласа, и некоторых из
тех, что попротивнее. А когда я была маленькая, через Круглую Долину часто проходили
нучниби. Только я всегда считала их обманщиками. Они так красиво врали, и
