 |
 |
 |
 |
|
 |
 |
рассказывали такие замечательные истории, и гадали, все были им рады и готовы были
держать их у себя и кормить все время, пока они здесь будут. Но они никогда не
оставались надолго... Но тогда
люди вообще вдруг ни с того, ни с сего уезжали из города, обычно молодежь, некоторые
ребята просто ненавидели сельскохозяйственные работы, и они просто бросали работу,
хоть и были на нее назначены, и уезжали. Люди все время так делают, всюду. Ездят с
места на место и ищут, где получше. Просто никто не называет это отказом от
назначения!
-- Почему?
-- Ты к чему клонишь? -- проворчала Таквер, забираясь поглубже под одеяло.
-- А вот к чему. К тому, что нам стыдно сказать, что мы отказались от назначения.
К тому, что социальное сознание полностью доминирует над индивидуальным сознанием
вместо того, чтобы его уравновешивать. Мы не сотрудничаем -- мы подчиняемся. Мы
боимся, что станем изгоями, что нас назовут ленивыми, дисфункциональными, скажут,
что мы эгоизируем. Мы боимся мнения
соседа сильнее, чем уважаем свою собственную свободу выбора. Ты мне не веришь, Так,
но попробуй, вот только попробуй переступить эту черту, только в воображении, и
посмотри, что ты почувствуешь. Тогда ты поймешь, что стало с Тирином, почему он --
конченный человек, пропащая душа. Он -- преступник!
Мы создали понятие преступления, так же, как собственники. Мы выталкиваем человека
за пределы сферы нашего одобрения, а потом осуждаем его за это. Мы создали законы,
законы общепринятого поведения, возвели вокруг себя стены,
но они нам не видны, потому что они -- часть нашего мышления. Тир так никогда не
делал. Мы с ним знакомы с десяти лет. Он так никогда не делал, он никогда не умел
строить стены. Он был прирожденный бунтовщик. Он был прирожденный одонианин --
настоящий одонианин! Он был свободным человеком, а мы, все остальные, его братья,
свели его с ума в наказание за первый же его свободный поступок.
-- По-моему, -- оправдывающимся тоном сказала закутанная в одеяло Таквер, --
Тир был не очень сильным человеком.
-- Да, он был чрезвычайно раним.
Они надолго замолчали.
-- Не удивительно, что тебя преследуют мысли о нем, -- сказала она. -- Его пьеса.
Твоя книга.
-- Но мне легче. Ученый может сделать вид, что его работа -- это не он, что это
просто безличная Истина. Художник не может спрятаться за Истину. Ему вообще некуда
спрятаться.
Таквер некоторое время искоса поглядывала на него, потом повернулась и села в
постели, натянув на плечи одеяло.
-- Брр! Холодно... Я была не права с книгой, да? Насчет того, чтобы позволит
Сабулу изрезать ее и поставить на ней свое имя. Но мне казалось, что это правильно, что
это означает -- поставить работу впереди работающего,
гордость впереди тщеславия, общину впереди эго, и все такое. А на самом деле оказалось
совсем не так, правда? Оказалось, что это -- капитуляция. Капитуляция перед
авторитарностью Сабула.
-- Не знаю. Это помогло ее напечатать.
-- Правильная цель, но неправильное
средство! Я долго думала об этом, Шев, там, в Рольни. Я тебе скажу, в чем было дело. Я
была беременна. У беременных не бывает этики. Только самый примитивный жертвенный
импульс. К
черту книгу, и партнерство, и истину, если они угрожают драгоценному плоду!... Это
инстинкт сохранения рода, но он может действовать во вред обществу; это биологический
инстинкт, а не социальный. Мужчины могут быть благодарны, что им никогда не попасть
в его лапы. Но мужчина должен понять,
