 |
 |
 |
 |
|
 |
 |
требовать от индивида жертвы, но не компромисса: потому что, хотя лишь общество
способно обеспечить безопасность и стабильность, только индивид,
только личность обладает властью сделать нравственный выбор, властью измениться, а
изменение -- основная функция жизни. Одонианское общество было
задумано как перманентная революция, а революция начинается в мыслящем
сознании.
Все это Шевек продумал еще раньше и именно в этих терминах, потому что его
сознание было полностью одонианским.
Поэтому теперь он был уверен, что его изначальная и безусловная воля к
творчеству с одонианской точки зрения сама себе является оправданием. Его чувство
первоочередной ответственности перед своей работой не изолировало
его, как он думал раньше, от товарищей, от общества. Оно полностью связывало его с
ними.
Шевек считал также, что если у человека есть чувство ответственности по
отношению к чему-то одному, он обязан чувствовать ответственность и во всем
остальном. Ошибкой было бы считать себя лишь вместилищем для него и
приносить ему в жертву любые другие обязанности.
Об этой жертвенности говорила Таквер, осознавая ее в себе -- беременной, и
говорила с долей ужаса, отвращения к себе, потому что она тоже была одонианкой и тоже
считала ложным отделение цели от средств. Для нее, как и для него, цели не
существовало. Существовал процесс; процесс был всем. Человек может идти в
перспективном направлении или по неверному пути, но, отправляясь в путь, он не
рассчитывает где бы то ни было остановиться. Если именно так понимать всякую
ответственность, всякое обязательство, то все они обретают суть и долговечность.
Так и взаимные обязательства между ним и Таквер, их отношения во время всей
их четырехлетней разлуки оставались совершенно живыми. Они оба страдали от этого,
сильно страдали, но ни ему, ни ей и в голову не приходило избежать страдания,
отказавшись от этих обязательств.
Потому что в конце концов, -- думал он теперь, лежа в тепле сна Таквер, -- они оба
ищут радости, полноты бытия. Избегая страданий, лишаешься и шанса испытать радость.
Удовольствие -- или удовольствия -- ты, может быть, и получишь, но утоления не будет.
Ты не узнаешь, что значит вернуться домой.
Таквер тихонько вздохнула во сне,
словно соглашаясь с ним, и повернулась на другой бок; как видно, ей снился какой-то
спокойный сон.
Утоление, -- думал Шевек, -- есть функция времени. Погоня за наслаждением идет
по кругу, повторяется, она вневременна. Погоня за разнообразием, которой предается
зритель, искатель острых ощущений, сексуально неразборчивый человек, всегда
заканчивается в одном и том же месте. Она имеет конец. Она приходит к концу и должна
опять начинаться сначала. Это -- не странствие и возвращение, это -- замкнутый круг,
запертая комната, камера.
За стенами этой запертой комнаты -- пейзаж времени, в котором дух
может, если хватит удачи и мужества, построить хрупкие, временные, невероятные дороги
и города верности; пейзаж, в котором могут жить люди.
Только тогда, когда поступок совершается в пределах этого пейзажа настоящего и
будущего, он становится человеческим поступком. Верность, которая обеспечивает
непрерывность настоящего и будущего, связывая время в
единое целое, -- вот корень силы человека; без нее невозможно сделать ничего хорошего.
И так, оглянувшись на последние четыре года, Шевек увидел, что они прошли не
напрасно, что они были частью здания, которое он и Таквер строят своей жизнью. Когда
работаешь вместе со временем, а не против него, -- думал Шевек, -- главное, что оно не
пропадает зря. Даже страдание выполняет свою
роль.
