 |
 |
 |
 |
|
 |
 |
курсы Теории Одновременности. Я-то лично
считаю, что хорошо, если несколько десятков. И все же люди знают о нем, у них такое
чувство, что им можно гордиться. Я считаю, что хоть это Синдикат сумел
сделать, даже если мы больше ничего не добились. То, что мы напечатали работы Шева.
Это, может быть, самое умное из всего, что мы сделали.
-- Да брось ты! Видать, досталось тебе сегодня в КПР.
-- Да. Хотелось бы мне обрадовать тебя, Таквер, да нечем. Синдикат страшно
близко подобрался к основному связующему началу общества -- боязни чужих. Там
сегодня был один молодой парень, так он открыто угрожал насильственными
репрессиями. Вариант, конечно, убогий, но он увидит, что другие готовы его принять. И
эта Рулаг, черт побери, она -- сильный противник!
-- Дап, ты знаешь, кто она такая?
-- Нет, а кто?
-- Шев тебе не сказал? Впрочем, он о ней вообще не говорит. Она -- мать.
-- Мать Шева?
Таквер кивнула.
-- Она уехала, когда ему было два года.
Отец остался с ним. Конечно, дело обычное. Если не считать чувств Шева. У него такое
чувство, что он потерял что-то жизненно необходимое -- и он, и отец. Он не делает на
этом основании принципиальный вывод, что родители всегда должны оставаться с
детьми,
и всякое такое. Но то, как для него важна верность -- это, по-моему, происходит именно
отсюда.
-- Что необычно, -- с силой сказал Бедап, забыв о Пилун, которая крепко уснула у
него на коленях, -- явно необычно, так это ее отношение к нему! Сегодня было видно, что
она ждала, чтобы он пришел на собрание Совета по Импорту-Экспорту. Она знает, что
душа группы -- он, и из-за него ненавидит и нас. Почему? Чувство вины? Неужели
Одонианское Общество настолько прогнило,
что нами движет чувство вины? Знаешь, теперь, когда я знаю, я вижу, что они похожи.
Только у нее все затвердело, окаменело... умерло.
Пока он говорил, открылась дверь, вошли Шевек и Садик. Садик шел
одиннадцатый год. Она была высокая для своих лет, худая, очень длинноногая, гибкая,
хрупкая, с пышными темными волосами. За ней шел Шевек, и Бедап,
глядя на него в странном свете его родства с Рулаг, вдруг увидел его, как мы иногда
видим очень старого друга -- с четкостью, в которой участвует все прошлое: великолепное
сдержанное лицо, полное жизни, но изумленное, измотанное до предела. Это было очень
своеобразное лицо, и в то же время его черты походили на черты лица не только Рулаг, но
и многих других анаррести, народа, отобранного видением свободы и приспособившегося
к пустынной, бесплодной планете, планете огромных расстояний, глубокой тишины,
мертвого запустения.
редавали из рук в руки, обнимали, тискали; бутылку передавали из рук в руки, наливали
сок. Сначала центром внимания стала Садик, потому что она бывала
в семье реже всех; потом Шевек.
-- Что было нужно Деду -- Сальной Бороде?
-- Ты был в Институте? --
спросила Таквер, глядя на Шевека, когда он сел рядом с ней.
-- Только зашел. Сабул утром оставил мне записку в Синдикате. Шевек залпом
выпил фруктовый сок и поставил чашку. Стало видно странное выражение -- вернее,
отсутствие выражения -- его губ.
-- Он сказал, что в Федерации Физики есть вакансия. Автономная, постоянная, на
полный рабочий день.
-- Ты имеешь в виду -- для тебя? Там? В Институте?
Он кивнул.
-- Тебе Сабул сказал?
-- Он пытается тебя завербовать, -- сказал Бедап.
-- Да, я тоже так думаю. "Если не можешь что-то вырвать с корнем, одомашни его",
-- как говорили мы на Северном Склоне. -- Шевек внезапно и простодушно рассмеялся. --
Смешно, правда? -- сказал он.
