 |
 |
 |
 |
|
 |
 |
захочет? -- спросил Гибеш и вдруг звонко засмеялся.
-- Что смешного в том, что
человек хочет какать?
-- Я подумал... вдруг он не увидит... в темноте... -- Гибеш не сумел толком
объяснить, что его так рассмешило. Они все начали хохотать -- без объяснений,
захлебываясь смехом, пока не стали задыхаться. Все понимали, что
мальчику, запертому там, внутри, слышно, как они смеются.
В детском общежитии уже прошел отбой, свет погасили, и многие взрослые уже
тоже легли спать, хотя кое-где в бараках еще горел свет. Улица была пуста. Мальчишки с
хохотом неслись по ней, окликая друг друга, вне себя от радостного сознания, что у них
есть общая тайна, что они мешают другим,
что они озорничают. В своем общежитии они перебудили половину ребят, гоняясь друг за
другом по холлам и между кроватями. Никто из взрослых не вмешался; постепенно шум
затих.
Тирин и Шевек еще долго сидели на кровати Тирина и шептались. Они решили,
что Кадагв сам нарвался, и теперь пусть сидит в тюрьме целых две ночи.
Во второй половине дня из группа собралась в мастерской регенерации
пиломатериалов, и мастер спросил, где Кадагв. Шевек переглянулся с Тирином. Не
ответив, он почувствовал себя умным, хитрым, могущественным. Но когда
Тирин спокойно ответил, что он, наверно, сегодня пошел в другую группу, эта ложь
неприятно поразила Шевека. Ему вдруг стало не по себе от своего чувства тайного
могущества: у него зачесались ноги, загорелись уши. Когда мастер обратился к нему, он
резко вздрогнул от страха, или тревоги, или от какого-то подобного чувства, которого он
раньше никогда не испытывал; это было что-то
вроде смущения, только хуже: глубоко внутри и мерзкое... Он заделывал и шлифовал
песком дырки от гвоздей в трехслойных холумовых досках и сами доски
шлифовал песком до шелковистой гладкости. И каждый раз, как он заглядывал в свои
мысли, в них оказывался Кадагв. Это было отвратительно.
Гибеш, которого они поставили часовым после обеда, с встревоженным видом к
Тирину и Шевеку.
-- Мне послышалось, что Кад там что-то говорит. Каким-то чудным голосом.
Все помолчали.
-- Мы его выпустим, -- сказал Шевек.
Тирин напустился
на него:
-- Да брось ты, Шев, чего ты сопли-то распустил. Не впадай в альтруизм! Пусть
досидит до конца, тогда сам себя потом уважать сможет.
-- Какой, к черту, альтруизм. Я хочу себя уважать, -- ответил Шевек и направился
к учебному центру. Тирин знал его; он больше не стал тратить время на спор с ним, а
пошел следом. Одиннадцатилетние плелись сзади. Они проползли под зданием к камере.
Шевек вышиб одну подпорку, Тирин -- вторую.
Дверь тюрьмы с глухим грохотом упала наружу.
Кадагв лежал на земле на боку, свернувшись калачиком. Он сел, потом очень
медленно встал и вышел наружу. Он сутулился больше, чем было нужно из-за низкого
потолка, и часто-часто мигал от света фонаря, но выглядел, как обычно. Воняло от него
невероятно. Пока он сидел в камере, у него неизвестно почему сделался понос. В камере
было нагажено, на рубашке у него были мазки
желтого кала. Когда при свете фонаря он увидел это, он попытался прикрыть
их рукой. Никто ничего не сказал.
Когда они выползли из-под здания и повернули к общежитию, Кадагв спросил:
-- Сколько прошло-то?
-- Около тридцати часов, считая первые четыре.
-- Долго, -- без особого убеждения сказал Кадагв.
Когда они отвели его в
душевую отмываться, Шевек бегом кинулся в уборную. Там он наклонился над унитазом,
его стало рвать. Спазмы прекратились только через четверть часа. Когда они прошли, он
почувствовал себя совершенно вымотанным, ноги у него дрожали. Он пошел в общую
