 |
 |
 |
 |
|
 |
 |
скольку использовал терминологию Атро. Я перепишу оригинал. А зачем?
-- Зачем?
Чтобы этот чертов спекулянт Атро смог ее прочесть! В пятый день следующей декады
будет корабль.
-- Корабль?
-- Грузовик с Урраса!
Так Шевек обнаружил, что между разделенными
мирами курсируют не только нефть и ртуть, не только книги, такие, как те, что он читал,
но и письма. Письма! Письма собственникам, подданным правительств, основанных на
неравенстве власти, людям, которых неизбежно эксплуатируют другие, и которые сами
неизбежно эксплуатируют других, потому что они согласились быть деталями
Государства-Машины. Разве такие люди вправду добровольно, без агрессии
обмениваются идеями со свободными людьми? Способны ли они действительно признать
равенство и принять участие в интеллектуальной солидарности, или они просто пытаются
доминировать, утверждать свою власть, обладать? Мысль о том, чтобы вправду
переписываться с собственниками, встревожила его; но интересно было бы выяснить...
За первые полгода его пребывания в Аббенае ему пришлось сделать столько таких
открытий, что он был вынужден признаться себе, что он был раньше -- а может быть, и
сейчас остался? -- очень наивным; а умному молодому человеку нелегко признать такое.
Первым, и все еще наиболее трудно приемлемым, из этих открытий было то, что от
него ждали, чтобы он выучил иотийский язык, но держал это знание при себе -- ситуация,
столь новая для него и в моральном отношении до такой степени неловкая, что он до сих
пор так в ней и не разобрался. Очевидно, он никому не причиняет вреда тем, что не
делится своим знанием. С другой стороны, чем повредило бы людям, если бы они узнали,
что он знает иотийский, и
что они тоже могут его выучить? Ведь свобода, конечно же, состоит не в скрытности, а в
открытости, а свобода всегда стоит того, чтобы рискнуть. Хотя он и не понимал, какой
тут риск. Один раз у него мелькнула смутная мысль, что Сабул хочет оставить эту новую
уррасскую физику себе -- владеть ею, как собственностью, как источником власти над
своими коллегами на Анарресе. Но эта
идея так противоречила всему привычному для Шевека образу мыслей, что ей
было очень трудно обрести четкость в его мозгу, а когда она все-таки стала отчетливой, он
сразу же подавил ее, с презрением, как по-настоящему отвратительную мысль. Была и еще
одна моральная заноза -- это его личная комната. В детстве, если ты спал один, в
отдельной комнате, это значило, что в общей
спальне своего общежития ты так мешал остальным, что они не захотели больше терпеть
тебя; что ты эгоизировал. Одиночество равнялось позору. У взрослых главная причина
потребности в отдельной комнате носила сексуальный характер. В каждом бараке было
определенное число отдельных комнат, и пара, желавшая совокупиться, занимала одну из
таких свободных отдельных комнат
на ночь, или на декаду, или на сколько хотела. Пара, вступающая в партнерство, получала
двойную комнату; в маленьких городках, где свободной двойной
комнаты могло и не найтись, ее нередко пристраивали к торцу барака, и таким образом,
комната за комнатой, получалось длинное, низкое, неаккуратное
строение; такие здания называли "партнерскими поездами". Кроме образования
сексуальных пар, не существовало никаких причин не спать в общей спальне.
Можно было выбрать спальню побольше или поменьше, а если тебе не нравились соседи,
ты мог перейти в другую. В распоряжении каждого были нужные ему для работы
мастерская, лаборатория, студия, сарай или кабинет; в бане каждый мог, по желанию,
мыться в отдельной кабинке или в общем зале; уединение в сексуальных целях являлось
социальной традицией и было доступно
каждому; а какое-либо другое уединение было не функционально. Оно было
излишеством, расточительством. Анарресская экономика отказывалась обеспечить
