 |
 |
 |
 |
|
 |
 |
сказал Шевек.
Услышав это, она взглянула на него. По ее взгляду нельзя было понять, что она
чувствует и чувствует ли что-нибудь вообще. Ее слова могли быть вызваны порывом, а
могли быть и обдуманными -- понять это было невозможно.
-- Ты любил Палата?
Он не ответил.
-- Ты не похож на него. В сущности, ты похож на меня, только светлый. А я
думала, что ты будешь похож на Палата. Я была в этом уверена... странно, как наше
воображение создает такие представления. Значит, он оставался с тобой?
Шевек кивнул.
-- Ему повезло. -- Она не вздохнула, но в ее тоне слышался
подавленный вздох.
-- Мне тоже. Она помолчала, потом слабо улыбнулась.
-- Да. Я могла бы
поддерживать с тобой связь. Ты не обижаешься на меня за то, что я этого не сделала?
-- Обижаться на тебя? Но я тебя даже и не знал. -- Знал. Мы с Палатом оставили
тебя у себя, в бараке, даже после того, как я отняла тебя от груди. Мы оба этого хотели.
Именно в эти первые годы особенно важен индивидуальный контакт: психологи
окончательно доказали
это. Полную социализацию можно развить только из этого аффективного начала... Я была
согласна продолжать партнерство. Я пыталась добиться, чтобы Палата назначили сюда, в
Аббенай. Здесь не было мест для специалистов его
профиля, а ехать без назначения он не хотел. Была в нем упрямая жилка... Сперва он
иногда писал мне, как ты, а потом перестал писать.
-- Это не важно, -- сказал юноша. Его лицо, похудевшее за время болезни, было
покрыто очень мелкими капельками пота, так что его щеки и лоб казались серебристыми,
точно смазанными маслом.
Снова наступило молчание; потом Рулаг сказала своим ровным, приятным
голосом:
-- Нет, это и тогда было важно, и сейчас важно. Но именно Палату следовало
оставаться с тобой и поддерживать тебя в период твоего формирования. Он умел быть
опорой, родителем, а я этого не умею. Для меня на первом месте - - работа. И так было
всегда. Все же я рада, Шевек, что ты теперь здесь. Может быть, теперь я смогу быть тебе
чем-нибудь полезна. Я знаю, что Аббенай вначале кажется пугающим. Чувствуешь себя
затерявшимся, оторванным, не хватает простой солидарности, свойственным маленьким
городкам. Я знаю интересных людей, с которыми ты, может быть, захочешь
познакомиться. И людей, которые могли бы быть тебе полезны. Я знаю Сабула; я могу
представить себе, с чем тебе пришлось столкнуться и у него, и во всем Институте. Они
там играют в "Кто кого превзойдет". И чтобы понять, как их обыграть, нужен известный
опыт. И вообще я рада, что ты здесь. Это доставляет мне удовольствие, которого я раньше
не знала... какую-то радость... Я прочла твою книгу. Ведь это твоя книга, правда? Иначе
зачем бы Сабулу публиковаться в соавторстве с двадцатилетним студентом? Ее предмет
выше моего понимания, я ведь всего лишь инженер. Признаться, я горжусь тобой. В этом
есть что-то странное, правда? Нелогичное. Даже собственническое. Как будто ты -- вещь,
принадлежащая мне!
Но когда человек стареет, у него появляется потребность, не всегда вполне логичная, в
какой-то поддержке. Чтобы вообще были силы жить дальше.
Он видел ее одиночество. Он видел ее боль, и она злила его. Она угрожала ему.
Она угрожала верности его отца, той незамутненной, постоянной любви, в которой были
корни его, Шевека, жизни. Какое она имеет право, она, бросившая Палата, когда была
ему нужна, теперь, когда это нужно ей, приходить к сыну Палата? Он ничего, ничего не
может дать ей, и вообще никому.
-- Пожалуй, было бы лучше, -- сказал он, -- если бы ты продолжала относиться ко
мне, как к статистическому показателю.
