 |
 |
 |
 |
|
 |
 |
-- Ладно.
Десар принес из институтской столовой поднос с двумя обедами, и
они вместе поели в комнате Шевека. Три дня, пока Шевек не окреп настолько, что смог
выходить из дома, Десар по утрам и по вечерам носил из столовой еду.
Почему Десар делал это, понять было трудно. Он не был общителен, и перспективы
братства для него, по-видимому, значили мало. Одной из причин, по которым он
сторонился людей, было стремление скрыть свою нечестность: он был либо ужасающим
лентяем, либо откровенным собственником, потому что 45-я
комната была забита вещами, держать которые у себя он не имел ни права, ни основания:
там были тарелки из столовой, библиотечные книги, набор инструментов для резьбы по
дереву со склада, снабжающего инструментом и материалом ремесленников, микроскоп
из какой-то лаборатории, восемь разных одеял, полный стенной шкаф одежды, часть
которой явно была велика Десару не только сейчас, но и всегда, а остальную он, по-
видимому, носил, когда ему было лет десять. Похоже было, что он ходит по
распределителям и берет вещи охапками
-- и нужные, и ненужные.
-- Зачем ты держишь у себя весь этот хлам? -- спросил Шевек, когда Десар в
первый раз пустил его в свою комнату. Десар задумчиво уставился кудато между
Шевеком и стеной и рассеянно ответил:
-- Накапливается.
Избранная Десаром область математики была до такой степени сложна, что никто в
ни в Институте, ни в Математической Федерации не мог толком следить за его работой.
Именно поэтому он ее и выбрал. Он был уверен, что Шевек руководствовался теми же
мотивами.
-- Да ну, к черту, -- говорил он, -- работа? Место здесь хорошее.
Последовательность, Одновременность -- фигня.
Порой Десар нравился Шевеку, порой те же самые качества вызывали у Шевека
отвращение. Однако, он намеренно не отдалялся от Десара -- это было частью его
решения изменить образ жизни.
Болезнь заставила его понять, что если он и дальше будет пытаться жить в
одиночестве, то вообще не выдержит. Он рассматривал это в нравственном аспекте и
безжалостно судил себя. До сих пор он хранил себя для себя, вопреки этическому
императиву братства. Шевек в двадцать один год не был ханжой в строгом смысле слова,
потому что его нравственность была страстной и решительной; но она все еще была
лишена гибкости -- упрощенное одонианство, преподанное детям взрослыми
посредственностями, проповедь, ставшая частью его внутреннего мира.
До сих пор он поступал неправильно. Теперь он должен поступать правильно. Так
он и сделал.
Он запретил себе заниматься физикой пять вечеров из десяти. Он добровольно
вызвался работать в комиссиях по управлению институтскими бараками. Он стал ходить
на собрания Физической Федерации и Синдиката Членов
Института. Он вступил в группу, занимавшуюся упражнениями по биологической
обратной связи и тренировкой биотоков мозга. В столовой он заставлял себя садиться за
большие столы, а не сидеть за маленьким столом, загородившись книгой.
Удивительно: люди, казалось, давно ждали его. Они принимали его в свою
компанию, радовались ему, приглашали делить с ними постель и досуг. Они всюду
водили его с собой, и за три декады он узнал об Аббенае больше, чем за весь предыдущий
год. Он ходил с компаниями жизнерадостной молодежи на стадионы, в ремесленные
центры, в бассейны, в музеи, в театры, на фестивали, на концерты.
Концерты: они были откровением, потрясающей радостью.
Здесь, в Аббенае, он
до сих пор не бывал на концертах, отчасти потому, что считал музыку не столько тем, что
слушают, сколько тем, что исполняют. Ребенком он всегда пел или играл на каком-
нибудь инструменте в местных хорах и ансамблях; это доставляло ему удовольствие, но
