 |
 |
 |
 |
|
 |
 |
это религиозный фанатизм. Он -- строгий эпифанист. Каждый вечер вслух повторяет
наизусть "Начала Веры". Совершенно закостенелый ум.
-- Значит, он считает меня... кем? -- Опасным атеистом.
-- Атеистом!! Почему?
-- Да потому, что вы -- одонианин с Анарреса, ведь на
Анарресе нет религии.
-- Нет религии? Разве мы, на Анарресе, -- камни?
-- Я имею в виду
организованную религию -- церкви, вероисповедания... -- Кимоэ легко приходил в
смятение. Как врачу, ему была свойственна бодрая самоуверенность, но Шевек ее
постоянно разрушал. Все его объяснения после двух-трех вопросов Шевека кончались
тем, что он запутывался. Для каждого из них сами собой разумелись какие-то
взаимосвязи, которые собеседник был не в состоянии даже заметить. Например, эта
курьезная проблема с понятием "выше" и "ниже". Шевек знал, что для уррасти
существенно понятие относительной высоты: в их литературе слово "выше" часто
употреблялось как синоним слова "лучше", тогда как анаррести написал бы:
"центральнее". Но какая
связь между тем, кто выше или ниже, и тем, что кто-то -- чужеземец? Это была загадка --
одна из сотни.
Теперь Шевеку начала становиться ясной еще одна непонятная прежде вещь, и он
сказал:
-- Понимаю. Вы не признаете религии вне церквей, так же, как не признаете морали
вне законов. Вы знаете, сколько я ни читал уррасских книг, а этого я так и не понял.
-- Ну, в наши дни любой просвещенный человек признает...
-- Трудно из-за
лексики. -- Шевек продолжал говорить о своем открытии. -- В правийском языке слово
"религия" встречается редкостно. Нет... как это у вас... редко. Не часто применяемо.
Конечно, это -- одна из Категорий: четвертая Модальность. Немногим удается научиться
практически выполнять все Модальности. Но модальности построены из естественных
способностей разума, вы же не можете всерьез считать, что у нас нет способностей к
религии? Что мы могли бы создавать физику, будучи отрезаны от самой глубокой связи,
которая
существует между человеком и Космосом?
-- О, нет, отнюдь...
-- Вот это бы действительно означало -- превратить нас в псевдо-вид.
--
Образованные люди, безусловно, поняли бы это; но эти офицеры невежественны.
-- Но разве летать в космос разрешается только фанатикам?
Такими --
изматывающими для доктора и не удовлетворяющими Шевека, но чрезвычайно
интересными для обоих -- были все их разговоры. Для Шевека они были единственным
способом исследовать новый мир, ожидавший его. Сам корабль и мозг Кимоэ были его
микроскопом. Книг на "Внимательном" не
было, офицеры избегали Шевека, а команде было приказано не попадаться ему на глаза.
Что касается мозга доктора, то, хотя доктор был человек умный и, несомненно,
доброжелательный, в голове у него была каша из интеллектуальных
построений, разобраться в которых Шевеку было еще труднее, чем во всех этих
переполнявших корабль штучках, приспособлениях и бытовых приборах. Эти
последние казались Шевеку забавными: всего было чересчур много, все было стильно и
хитроумно; но интерьер интеллекта Кимоэ Шевек находил не таким комфортабельным.
Идеи Кимоэ, казалось, вообще не в состоянии двигаться по прямой; им все время
требовалось обойти одно, уклониться от другого; и все кончалось тем, что они с размаху
упирались в стену. Все идеи были окружены стенами, которых он, по-видимому,
совершенно не замечал, хотя постепенно за них прятался. За все эти дни бесед двух
миров Шевек лишь однажды увидел, как в них образовалась брешь.
Он спросил, почему на корабле нет женщин, и Кимоэ ответил, что водить грузовые
планетолеты -- не женское дело. Курс изучения истории и знание трудов Одо позволили
