 |
 |
 |
 |
|
 |
 |
Шли декады, кварталы. Два-три раза в год приходила награда: письмо от Атро или
какого-нибудь физика из А-Ио или Ту. Это были длинные письма, убористо написанные,
детально аргументированные, от приветствия до подписи -- сплошная теория, сплошная
страстная, загадочная, глубокая математикоэтико-космологическая физика -- написанные
на языке, которым он владел,
людьми, которых он не знал, громившими его теории, врагами его родины, соперниками,
незнакомцами, братьями.
Когда он получал письмо, его надолго охватывала веселая злость; он работал день
и ночь, идеи били из него фонтаном. Потом фонтан медленно превращался в струйку,
потом постепенно высыхала и струйка, и он, отчаянно сопротивляясь, медленно
возвращался на землю, на иссохшую землю.
Подходил к концу третий год его работы в Институте, когда умерла Гвараб. Он
попросил разрешения выступить на поминальном собрании, которое, по обычаю,
проводилось на месте работы умершего. В данном случае это была одна из аудиторий в
Физическом лабораторном корпусе. Кроме него не
выступил никто. Студентов вообще не было: Гвараб уже два года не преподавала. Пришло
несколько стариков -- членов Института, с Северо-Востока приехал пожилой агрохимик -
- сын Гвараб. Шевек стоял там, где обычно стояла, читая
лекцию, Гвараб. Голосом, охрипшим от зимнего бронхита, который стал для
него обычным, он сказал этим людям, что Гвараб заложила основу Науки о
Времени, и что она была величайшим космологом из всех, когда-либо работавших в
Институте.
-- Теперь у нас в физике есть своя Одо, -- сказал он. -- Она у нас есть, а мы ее не
чтили.
Потом какая-то старуха со слезами на глазах благодарила его.
-- Мы с ней
всегда по десятым дням вместе дежурили, в квартале у нас убирались, так, бывало,
хорошо между собой разговаривали, -- говорила она, вздрагивая от ледяного ветра, когда
они вышли на улицу. Агрохимик пробормотал что-то вежливо и побежал искать
попутную машину обратно на СевероВосток. В приступе ярости, горя, досады, ощущения,
что все бессмысленно, Шевек пошел бродить по городу.
Он здесь уже три года, а чего добился? Все его достижения: книга, присвоенная
Сабулом; пять-шесть неопубликованных работ; и надгробная речь над жизнью, прожитой
зря.
Никто ничего не понимает в том, что он делает. Если сформулировать более
честно, ничего из того, что он делает, не имеет смысла. Он не выполняет никакой
необходимой функции -- личной или общественной. По существу -- это
нередко случалось в его области науки -- он выгорел к двадцати годам. Больше ему уже
ничего не сделать. Он уперся в стену -- раз и навсегда.
Шевек остановился перед концертным залом Синдиката Музыки посмотреть
программы на декаду. В этот вечер концерта не было. Он отвернулся от афиши и лицом к
лицу столкнулся с Бедапом.
Бедап, всегда настороженный и к тому же близорукий, не подал вида, что узнает
Шевека. Шевек поймал его за рукав.
-- Шевек! Вот черт, неужели это ты? -- Они обнялись, поцеловались, отодвинулись
друг от друга, снова обнялись. Любовь нахлынула на Шевека, ошеломила его. Почему?
Тогда, в последний год в Региональном Институте, Бедап ему не так уж и нравился. За
эти три года они ни разу не написали друг другу. Их дружба была дружбой детства, она
прошла. Тем не менее, любовь осталась:
вспыхнула, как пламя из разворошенной золы.
Они шли, не замечая, куда идут, и разговаривали. Они размахивали руками и
перебивали друг друга. Этим зимним вечером на широких улицах Аббеная было тихо. На
каждом перекрестке под тусклым фонарем стояло серебряное озерцо света, по которому
