 |
 |
 |
 |
|
 |
 |
бегство от реальности. Именно ложь порождает у человека желание покончить с собой...
Шевек резко обернулся к нему.
-- Но ты же не можешь всерьез говорить о
правительстве здесь, у нас!
-- Томар, "Определения": "Правительство: узаконенное
использование
власти для поддержания и расширения власти"... Замени "узаконенное" на "вошедшее в
обычай" и получишь Сабула, и Синдикат преподавания, и КПР.
-- КПР!
-- КПР к настоящему моменту стало по своей сути архической бюрократией.
Через несколько секунд Шевек рассмеялся не вполне натуральным смехом и
сказал:
-- Да полно, Дап, это, конечно, забавно, но малость болезненно, не так ли?
-- Шев, тебе никогда не приходило в голову, что то, что аналогическая
модальность именует "болезнью", социальным недовольством, отчуждением, по аналогии
можно назвать также и болью, тем, что ты подразумевал, когда говорил о боли, о
страдании? И что, как и боль, это выполняет в организме свою функцию?
-- Нет! -- с силой сказал Шевек. -- Я говорил в личном, в духовном аспекте.
-- Но ты говорил о физическом страдании, о человеке, умиравшем от ожогов. А я
говорю о духовном страдании! О людях, которые видят, как напрасно пропадает их
талант, их работа, их жизнь. О том, как умные и талантливые подчиняются тупицам. О
том, как зависть, жажда власти, страх перед переменами душат силу и мужество.
Перемена есть свобода, перемена есть жизнь - - существует ли что-нибудь более важное
для одонианского мышления, чем это? Но ведь больше ничего и никогда не меняется!
Наше общество больно. Ты это
знаешь. Ты болен его болезнью. Его самоубийственной болезнью!
-- Хватит, Дап. Брось.
Бедап больше ничего не сказал. Он начал методически, задумчиво грызть ноготь
на большом пальце.
Шевек снова сел на спальный помост и уронил голову в ладони. Оба долго
молчали. Снег перестал. Сухой, темный ветер бился в окно. В комнате было холодно; оба
юноши сидели в куртках.
-- Вот смотри, брат, -- сказал наконец Шевек. -- Индивидуальное творчество
подавляет не наше общество. Его подавляет бедность Анарреса. Эта планета не
рассчитана на то, чтобы обеспечивать существование цивилизации. Если мы не станем
помогать друг другу, если мы не будем отказываться от своих личных желаний ради
общего блага, то ничто, ничто на этой бесплодной планете не сможет нас спасти. Наша
единственная возможность выжить -- людская солидарность.
-- Солидарность, да! Даже на Уррасе, где еда с деревьев в рот падает, и то Одо
говорила, что единственная наша надежда -- людская солидарность. Но мы эту надежду
предали. Мы позволили сотрудничеству превратиться в повиновение. На Уррасе правит
меньшинство. Здесь, у нас, правит большинство. Но все равно это правительство!
Социальное сознание перестало быть живым, оно
превратилось в машину, в машину власти, управляемую бюрократами!
-- Ты и я могли бы вызваться, и через несколько декад получить назначение в КПР.
Разве это превратило бы нас в бюрократов, начальников?
-- Шев, дело не в людях, которых назначают в КПР. Большинство из
них похоже на нас. Даже слишком похоже на нас. Наивные, с добрыми намерениями; и
это не только в КПР. Это -- всюду, на всем Анарресе. В учебных центрах, в институтах, на
рудниках, на консервных заводах, на рыбозаводах, на
сельскохозяйственных и научно-исследовательских станциях, на фабриках, в
узкопрофильных общинах -- всюду, где функция требует умелой работы и стабильности.
Но эта стабильность дает простор авторитарному импульсу. В первые годы Заселения мы
помнили об этом и остерегались этого. Тогда люди умели очень тонко отличать
