 |
 |
 |
 |
|
 |
 |
Теперь он говорил тихо, неохотно.
-- Тирин через год после твоего отъезда написал пьесу и поставил ее. Она была
смешная... чудная... ну, ты же знаешь его манеру. -- Бедап взъерошил рукой свои жесткие
рыжеватые волосы, так что косичка расплелась. -- Дураку
она могла бы показаться анти-одонианской. А дураков много. Поднялся шухер. Ему
объявили порицание. Публичное порицание. Я раньше никогда этого не
видел. Все приходят на собрание твоего синдиката и тебя отчитывают. Раньше это
делали, чтобы осадить бригадира или администратора, если он слишком
раскомандуется. А теперь это делается только для того, чтобы запретить человеку
мыслить самостоятельно. Ох, и мерзко же это было. Тирин не выдержал.
По-моему, у него от этого действительно крыша малость поехала. После этого он стал
считать, что все -- против него. Он стал слишком много разговаривать, и все с горечью.
Не безрассудно, но всегда с горечью, всегда критически. И притом с кем угодно. Ну, вот,
окончил он Институт, получил квалификацию преподавателя и попросил назначение. И
получил. В дорожно-ремонтную бригаду на Южный Склон. Он это назначение
опротестовал, как ошибочное, но РРСовские компьютеры повторно выдали то же самое.
Так что он поехал.
-- Сколько я с Тиром был знаком, он на открытом воздухе никогда не работал, --
перебил Шевек. -- С десятилетнего возраста. Он всегда исхитрялся получать какую-
нибудь канцелярскую работу. РРС поступило по справедливости.
Бедап его не слушал:
-- Что уж там случилось, я точно не знаю. Он мне писал несколько раз, и каждый
раз оказывалось, что его опять перевели. Каждый раз на физическую работу, в маленькие
отдаленные общины. Потом он написал, что бросает работу по назначению и
возвращается на Северный Склон, чтобы повидаться со
мной. Но так и не приехал. И писать перестал. В конце концов я его разыскал через
Аббенайскую Картотеку Рабочей Силы. Мне прислали копию его карточки и последняя
запись в ней была просто: "Терапия. Остров Сегвина". Терапия! Он что, убил кого-
нибудь? Изнасиловал? А за что, кроме этого, отправляют в Приют?
-- В Приют вообще не отправляют. Человек сам просит, чтобы его туда направили.
-- Ты мне это дерьмо на уши не вешай, -- с внезапной яростью сказал Бедап. -- Не
просился он туда! Они его сначала с ума свели, а потом туда отправили. Я про Тирина
говорю, про Тирина, ты его вообще-то помнишь или нет?
-- Я его еще раньше тебя знал. Что такое, по-твоему, Приют -- тюрьма, что ли? Это
-- убежище. Если там есть убийцы и люди, постоянно бросающие работу, то потому, что
они сами туда попросились, там на них ничто не давит, и возмездие им там не грозит. Но
кто эти люди, о которых ты все время говоришь: "они"? "Они" его свели с ума, и так
далее. Ты хочешь сказать, что вся наша социальная система плоха, что, в сущности, "они"
-- преследователи Тирина,
твои враги -- что "они" -- это мы, наш социальный организм?
-- Если ты можешь отмахнуться от Тирина, считая его отказчиком от работы, то
мне с тобой, пожалуй, больше не о чем говорить, -- ответил Бедап, скорчившийся на
стуле. В его голосе слышалась такая неприкрытая и простая
печаль, что праведный гнев Шевека мгновенно прошел.
Некоторое время оба молчали.
-- Пойду-ка я лучше домой, -- сказал Бедап, с трудом распрямил затекшие ноги и
встал.
-- Отсюда час ходу. Не валяй дурака.
-- Да я подумал... Раз так...
-- Не дури.
-- Ладно. Где здесь сральня?
-- Налево, третья дверь.
Вернувшись Бедап сказал, что ляжет на полу, но так как половика не было, а
теплое одеяло было только одно, то Шевек, не утруждая себя поисками других слов,
