 |
 |
 |
 |
|
 |
 |
назвал эту идею дурацкой. Оба они были мрачны и раздражены;
злы, как будто дрались, но не всю злость рассеяли этой дракой. Шевек раскатал матрац, и
они легли. Когда лампу выключили, в комнату вошел серебристый
мрак, полутьма городской ночи, когда на земле лежит снег, и свет слабо отражается от
земли вверх. Было холодно. Каждый из двоих с радостью ощущал
тепло тела соседа.
-- Насчет одеяла -- беру свои слова обратно.
-- Слушай, Дап, я не хотел...
-- Ох, давай поговорим об этом утром.
-- Ладно.
Они придвинулись друг к другу поближе. Шевек повернулся лицом вниз и не
прошло и двух минут, как заснул. Бедап пытался бороться со сном, но все глубже
проваливался в тепло, в беззащитность, в доверчивость сна и уснул.
Ночью один из них громко вскрикнул во сне. Второй сонно положил на него
руку, бормоча что-то успокоительное, и слепая теплая тяжесть его прикосновения
пересилила всякий страх.
На следующий вечер они опять встретились и обсудили, не стоит ли им на время
стать партнерами, как раньше, когда они были подростками. Обсудить это было
необходимо, так как Шевек был определенно гетеросексуален, а Бедап -- определенно
гомосексуален; удовольствие от этого получил бы главным образом Бедап. Однако,
Шевек совершенно не возражал против того, чтобы возобновить старую дружбу; и когда
он понял, что для Бедапа очень много значит его сексуальный компонент, что в нем
состоит для Бедапа истинный
смысл дружбы, он взял инициативу на себя и с изрядной чуткостью и настойчивостью
добился, чтобы Бедап опять провел с ним ночь. Они заняли свободную
отдельную комнату в одном из бараков в центре города, и оба прожили там
около декады; потом они снова разделились, Бедап отправился в свое общежитие, а
Шевек -- в 46-ю комнату. Ни у того, ни у другого сексуальное желание не было настолько
сильным, чтобы эти отношения затянулись. Они просто подтвердили прежнее доверие
друг к другу.
И однако, Шевек, который по-прежнему виделся с Бедапом почти ежедневно,
порой не мог понять, что именно ему нравится в друге, почему он доверяет ему.
Теперешние взгляды Бедапа он находил отвратительными, а его упорное стремление
обсуждать их -- утомительным. Почти каждый раз, как они
встречались, они начинали яростно спорить. Они довольно сильно обижали друг друга.
Расставаясь с Бедапом, Шевек часто обвинял себя в том, что просто цепляется за дружбу,
которую уже перерос, и сердито клялся себе больше не видеться с Бедапом.
Но дело было в том, что взрослый Бедап нравился ему больше, чем мальчик. Да,
Бедап мог быть упрямым, нелепым, догматичным, ниспровергать основы; но он достиг
такой свободы мышления, какой так страстно жаждал
Шевек, хотя ее выражение было ему отвратительно. Бедап изменил жизнь Шевека, и
Шевек понимал это, понимал, что теперь он наконец стал двигаться вперед, и что это
сделал возможным именно Бедап. На каждом шагу этого пути он
воевал с Бедапом, но продолжал приходить, чтобы спорить, чтобы причинять
боль, и чтобы ему самому причиняли боль, чтобы за гневом, отрицанием и неприятием
находить то, чего искал. Он не знал, чего ищет. Но знал, где искать.
В этот период он
чувствовал себя таким же несчастным, как и в
предыдущие годы. Работа у него по-прежнему не ладилась: в сущности, он вообще
забросил темпоральную физику и вернулся к скромной лабораторной работе, ставил в
радиационной лаборатории разные опыты, в которых ему помогал умелый, молчаливый
лаборант, изучая субатомные скорости. Это была хорошо область, и его обращение к ней
его коллеги восприняли, как признание в том, что он наконец перестал оригинальничать.
Синдикат членов Института
