 |
 |
 |
 |
|
 |
 |
дал ему вести курс математической физики для поступающих студентов. Он не ощущал
никакого торжества от того, что наконец получил курс, так как этот курс ему именно
дали, разрешили его вести. Ничто его не радовало, не утешало. То, что стены его
жесткого пуританского сознания раздвинулись на такое огромное расстояние, было для
него чем угодно, только не утешением. У него было такое чувство, что он заблудился и
замерзает. Но ему было некуда пойти, негде укрыться, поэтому он уходил все дальше на
мороз, все больше сбивался с
дороги.
У Бедапа было много друзей, сумасбродных и недовольных существующим
положением дел, и некоторым из них был симпатичен этот застенчивый парень. Он
чувствовал к ним не больше близости, чем к своим институтским знакомым -- людям
более обыкновенным, -- но находил более интересной свойственную им независимость
ума. Они сохраняли самостоятельность сознания
даже ценой того, что становились эксцентричными. Некоторые из них были
интеллектуальные нучниби и уже много лет не работали по назначению. Шевек
их решительно не одобрял -- когда был не с ними.
Один из них, по имени Салас, был композитором. И ему, и Шевеку хотелось
учиться друг у друга. Салас почти не знал математики, но, когда Шевеку удавалось
объяснять физику в аналитической или эмпирической модальности,
он слушал жадно и понятливо. Точно так же и Шевек слушал все, что Салас
мог рассказать ему о теории музыки, и все, что Салас мог проиграть для него на пленке
или исполнить на своем инструменте -- портативном органе. Но коечто из того, что
рассказывал Салас, не давало ему покоя. Салас принял назначение в бригаду, копавшую
канал на Равнинах Темаэ, восточнее Аббеная. Каждую декаду он на три своих выходных
приезжал в город и останавливался у какой-нибудь девушки. Сначала Шевек думал, что
Салас взял это назначение, потому что хотел для разнообразия физически поработать на
свежем воздухе, но потом узнал, что Саласа ни разу не назначали на работу, связанную с
музыкой, и вообще ни на какую работу, кроме неквалифицированной.
-- Ты в РРС в каком списке числишься? -- удивленно спросил он.
--
Неквалифицированной рабочей силы.
-- Но ты же -- специалист! Ты же не то шесть, не то восемь лет провел в
консерватории Синдиката Музыки, так ведь? Почему же тебя не назначают
преподавать музыку?
-- Назначали. Я отказался. Я буду готов к преподавательской работе только лет
через десять, не раньше. Не забудь, что я -- композитор, а не исполнитель.
-- Но должны же быть назначения и для композиторов.
-- Где?
-- Ну, наверно, в Синдикате Музыки.
-- Но его синдикам не нравятся мои
сочинения. Они пока что никому не нравятся. Я же не могу быть сам себе синдикатом,
правда?
Салас был маленького роста, костлявый; голова и верхняя часть лица у него
облысели; оставшиеся волосы он коротко подстригал, и они шелковистой бежевой
бахромой окружали нижнюю часть его головы, от затылка до подбородка. У него была
хорошая улыбка, от которой его выразительное лицо сморщивалось.
-- Видишь ли, я пишу не так, как меня учили в консерватории. Я пишу
дисфункциональную музыку. -- Он улыбнулся еще ласковее. -- Им нужны хоралы. А я
хоралы терпеть не могу. Им подавай широкую гармонию, такие вещи, какие писал Сессур.
Я не выношу музыку Сессура... Я сейчас пишу камерную пьесу. Я думаю назвать ее
"Принцип Одновременности". Каждый из пяти инструментов ведет независимую
циклическую; никакой мелодической обусловленности; весь процесс движения вперед
состоит исключительно во взаимосвязи партий. Гармония получается чудесная. Но они ее
не слышат. Не хотят слышать. И не могут!
Немного подумав, Шевек спросил:
-- А если бы ты ее назвал "Радости
