 |
 |
 |
 |
|
 |
 |
Голос отца - глас Божий:
- Но у тебя несомненный дар к языкам, сын мой. Ты можешь проповедовать Евангелие
во всех землях вавилонских. Ты прирожденный миссионер. Ты говоришь, что юн, но
время промчится вихрем. Рано начав, ты умножишь годы служения!
Мне же лишние годы служения нужны были, как рыбке зонтик. Теперь я не могу даже
вспомнить его лица. Никогда не мог. Наверное потому, что после того разговора я боялся
смотреть ему в глаза.
Спустя много лет, когда отец умер и лежал в черном среди белых цветов, скорбных
прихожан, заплаканных лиц, носовых платков и утешителей, хлопающих меня по плечу...
спустя много лет я смотрел на него и не узнавал.
Мы встретились за девять месяцев до моего рождения, - я и этот незнакомец. Он
никогда не был бессердечным. Суровым, требовательным, презирающим чужие слабости,
- да, но никак не бессердечным. Он был для меня матерью. И братьями. И сестрами. Хотя,
думаю, он вытерпел мою трехгодичную учебу в Сен-Джоне, заблуждаясь насчет этого
благочестивого названия, и не представляя, насколько свободным и восхитительным было
на самом деле это место.
Я так никогда и не узнал его, а теперь человек, лежащий на катафалке, ничего больше
не требовал. Его сын был волен не поучать мир. Но теперь я сам хотел этого, хотя и
несколько по-иному. Я хотел что-то сказать тому миру, о котором, пока отец был жив, я
никогда не говорил вслух.
Я не вернулся заканчивать последний курс. Мне досталось небольшое наследство, а
вместе с ним и кое-какие проблемы, связанные с его получением, - мне еще не
исполнилось восемнадцати. Но с этим я благополучно справился.
В конце концов я обосновался в Гринвич-Виллидж. Не сообщая своего адреса никому
из благожелательных прихожан, я с головой ушел в рутину ежедневного написания
стихов и самостоятельного изучения японского и хинди. Отрастил огненную бороду, пил
кофе и учился играть в шахматы. Кроме того, я попробовал и другие столь же популярные
местные способы спасения души.
Затем были два года в Индии со старым добрым Корпусом Мира - это навсегда
отвратило меня от буддизма, зато дало мою "Свирель Кришны" с Пулитцеровской
премией впридачу.
Я опять вернулся в Штаты, защитил там диссертацию по лингвистике и получил еще
несколько премий.
И вот однажды на Марс был послан космический корабль. Когда, возвратившись, он
приземлился на космодроме в Нью-Мексико, то оказалось, что этот огненный ковчег
привез новый язык - фантастический, необычайный и неотразимо прекрасный. После того,
как я узнал о нем все, что смог, и написал книгу, научные круги распахнули мне свои
объятья:
- Ступай туда, Гэллинджер. Зачерпни из незамутненного марсианского родника и дай
напиться нам, познай другой мир, но останься бесстрастным, и принеси нам душу этого
мира, воплощенную в рифмах.
И я отправился в те края, где солнце похоже на потускневшую медную монету, где
свищет ветер и две луны играют в пятнашки, а от одного вида песка возникает
нестерпимый зуд.
Я встал с койки в своей полутемной каюте и подошел к иллюминатору. Пустыня
лежала бесконечным оранжевым ковром, беременная мусором всех прошлых столетий.
- Я бесстрашный чужестранец в сей стране, и под силу этот подвиг только мне! -
усмехнулся я.
К этому дню я уже добрался до основания Высокого Языка, или до его корня, если вам
нравится анатомический оттенок моего каламбура.
Высокий и разговорный языки различаются не столь сильно, как может показаться на
первый взгляд. Я достаточно знал один, чтобы преодолеть туманные места другого. У
