 |
 |
 |
 |
|
 |
 |
глубоких каньонов города. И он представил себе людей в своих домах, в театрах и барах -
беседующих друг с другом, предающихся обычным развлечениям, обнимающих друг
друга, играющих на кларнетах, поглощающих ужин. Спящие робомобили проснулись и
помчались наперегонки по эстакадам; шум города рассказал ему всю долгую историю
службы своим обитателям. А небо над ним казалось вращающимся колесом; и город был
его осью, а вселенная - ободом.
... Огни вдруг померкли, став желтыми и тусклыми, и он торопливо и безнадежно
перешел к другому окну.
- Нет! Не так быстро! Подождите хоть немного! - всхлипнул он. Но окна уже
закрылись сами собой, и огни погасли. Он долго стоял, всматриваясь в остывшую золу. А
потом запах озона достиг его ноздрей и он увидел голубоватое сияние вокруг умирающих
генераторов.
Он пересек зал и спустился к лестнице, которую оставил у стены. Прижавшись лицом
к стеклу часов и долго всматриваясь, он сумел различить стрелки.
Девять тридцать пять и двадцать одна секунда. - Ты слышишь? - крикнул он, грозя
кулаком кому-то невидимому. - Девяносто три секунды! Я дал тебе жизнь на целых
девяносто три секунды!
Затем закрыл лицо руками и позволил тишине сгуститься вокруг него. Долгое время
спустя он прошел вниз по ступеням лестниц и дальше - по остановившимся дорожкам и
длинному коридору-прочь из Здания. И уходя обратно в горы, он обещал себе - снова и
снова - что никогда не вернется.
Роджер Желязны
МУЗЕЙНЫЙ ЭКСПОНАТ
Перевод с английского Е. Гаркави
Когда действительность убедила Джея Смита, что искусству нет места в пустом и
легкомысленном мире, Джей Смит решил оставить этот мир. Однако брошюра "Йога -
Путь к Освобождению", выписанная им по почте за 4 доллара и 98 центов, не помогла ему
освободиться от уз обыденности. Напротив, она даже усугубила зависимость Джея Смита,
уменьшив его покупательную способность на 4 доллара и 98 центов - а хлеб насущный в
этом мире, увы, приходится покупать.
Сосредоточившись в позе лотоса, Смит углубленно созерцал свой пупок, - но это
приближало его не к освобождению, а только к осознанию, что с каждым новым днем
пупок неуклонно приближается к позвоночнику. И если идею Нирваны можно счесть
вполне эстетичной, то идею самоубийства таковой назвать трудно (притом на
самоубийство не у всякого хватит духу, - да и откуда взяться крепкому духу в немощном
теле?). Поэтому посредством ряда изящных рассуждении Смит отказался от этой мысли.
- Как легко лишить себя жизни в идеальной обстановке! - вздыхал он, меланхолично
откидывая со лба золотистые пряди (отросшие, по очевидной причине, до внушительной
классической длины). Воображаю толстого стоика в его мраморной ванне: вот он,
овеваемый опахалами прекрасных невольниц, потягивает вино, а верный лекарь-грек, не
поднимая глаз, почтительно вскрывает ему вены. В сторонке, вот здесь, допустим, -
вздыхал он еще глубже, - нежная черкешенка бряцает на лире, аккомпанируя его голосу;
он же диктует свою надгробную речь, ту, которую вскоре прочтет, не скрывая слез,
благородный соотечественник. О, сколь же легко им было! Таков ли путь нынешнего
художника? Вчера лишь рожденный, сегодня уже презираемый, во мраке безвестности
одиноко ступает он, как слон к месту своего успокоения!
С этими словами Смит поднялся во весь свой шестифутовый рост и всмотрелся в
