 |
 |
 |
 |
|
 |
 |
его беспечности в проведении такой серьезной акции. Он оставляет след, который кто-
нибудь может обнаружить; он также ухитряется сделать так много традиционных знаков и
оставить так много примет, что даже в наше время разумный человек мог бы догадаться,
что к чему.
Бедный старина Бродски - все еще живущий в своем средневековье и ведущий себя так,
как будто он живет во время расцвета своей популяции. Очевидно, ему никогда не
приходило в голову рассмотреть это математически. Он пьет кровь у некоторых людей,
которые его чем-то привлекают, и они становятся вампирами. Если они чувствуют так же,
как он и ведут себя так же, они продолжают и вовлекают несколько больше людей. И так
далее. Это похоже на письма по цепочке. Через некоторое время все станут вампирами и
не останется тех, у кого они берут кровь. И что? К счастью, у природы есть способы
обращения с популяционными взрывами, даже на этом уровне. Однако внезапное
ускорение пополнения в этот век масс-медиа может действительно повредить этой
скрытой экосистеме.
Но хватит философии. Время войти и заняться делом. Я взял мой пластиковый пакет и
пошел прочь от сарая, тихо ругаясь, когда натыкался на стволы и получал хороший душ.
Я прошел по полю к боковой двери старого здания. Оно было закрыто на ржавый замок,
который я сорвал и забросил на кладбище.
Внутри я взгромоздился на прогибающиеся перила хора и открыл сумку. Я вытащил
блокнот для набросков и карандаш, которые носил повсюду. Свет проникал через
разбитое окно. То, на что он падал, было по больше части ерундой. Не особенно
вдохновляющая сцена. Какой бы ни... Я начал зарисовывать ее. Всегда хорошо иметь
хобби, которое может служить оправданием для странных поступков, как какой-нибудь
ледокол...
Десять минут, загадал я. Самое большее.
Шестью минутами спустя я услышал их голоса. Они не были особенно громкими, но у
меня исключительно острый слух. Здесь были трое из тех, кто должен был быть.
Они так же вошли через боковую дверь, крадучись, нервно озираясь и ничего не
замечая. Сначала они даже не заметили меня, творящего произведение искусства там, где
в прошлые годы детские голоса заполняли воскресные утра хвалой Богу.
Здесь был старый доктор Морган, из черной сумки которого торчали несколько
деревянных кольев (готов держать пари, что молоток был там же - я думаю, что клятва
Гиппократа не распространяется на неумирающих - primum, non nocere, и так далее); и
отец О'Брайен, сжимающий свою Библию как щит, в одной руке, а в другой - распятие; и
молодой Бен Келман (жених Элайны), с лопатой на плече и с сумкой, из которой
доносился запах чеснока.
Я кашлянул, и все трое резко остановились и повернулись, налетев друг на друга.
- Привет, док, - сказал я. - Здравствуйте, отец. Бен... - Вайн! - сказал доктор. - Что ты
здесь делаешь?
- Наброски, - объяснил я. - Я сейчас занимаюсь старыми зданиями. - Проклятье! -
сказал Бен. - Простите меня, святой отец... Вы здесь за статьей для вашей чертовой
газеты!
Я покачал головой.
- Действительно нет. - Гас никогда не позволит вам напечатать что-нибудь об этом и
вы это знаете.
- Честное слово, - сказал я. - Я здесь не за статьей. Но я знаю, зачем вы здесь, и вы
правы - даже если я напишу ее, она никогда не появится на свет. Вы действительно верите
в вампиров?
Док уставился на меня холодным взглядом.
- До сих пор не верили, - сказал он. - Но, сынок, если бы ты видел то, что видели мы, ты
поверил бы.
Я кивнул и сложил свой блокнот. - Ну ладно, - сказал я. - Я вам признаюсь. Я здесь,
