 |
 |
 |
 |
|
 |
 |
* * *
Странное это чувство - чувство свободы! Есть в нем горечь. Даже когда свобода
огромна и сладка, аромат горечи присутствует в ней. У него - разные лица, он иногда
кажется чем-то иным, но приглядитесь - это всегда он.
Аромат горечи, замешанной на познанном грехе несвободы, на страхе перед тем, что она
вернется - как пробуждение от сна, в котором привиделось
детство, в котором тебе не быть уже никогда... Потому что по-настоящему свободен ты
был только когда-то тогда. Когда и не знал, что есть свобода и несвобода. А может тебе
просто кажется, что это было когда-то... А на самом деле - не было и быть не могло...
Для Пера у этой горечи было лицо Тин. И еще - лицо сына. То, которое он видел в
последний раз - лицо лохматого, испуганного зверька, не
понимающего, почему папа пришел к нему ночью, почему разбудил его и молча смотрит...
Тогда он так и не нашел что сказать сыну. Он навсегда останется для него таким. Нет -
живет и ходит по свету теперь уже почти взрослый
паренек, в глубине души которого где-то навеки заточен тот испуганный
лохматый зверек. Но они, наверное, никогда не встретятся теперь. Тот
паренек думает, что папа погиб - там, далеко в небе. Может быть, грустит, глядя в черную
бездну по ночам. Красивая ложь - так они договорились с Тин. Слава богу, вряд ли его
когда-нибудь заинтересуют старые файлы о судебном
процессе над человеком с совсем чужой фамилией.
Правда, он все-таки набрал в справочной сети имя сына - и узнал, что тот вместе с
семьей убыл в Метрополию. Видно Тин повезло - или с ее картинами
или с новым мужем. Впрочем - почему с новым? Они не регистрировали свой
брак тогда. Что мешало ему перестать быть холостяком? Может быть - Чур... Десять лет
жизни под чужим небом - это очень серьезно. И они никогда не
знали - будут ли жить вместе до старости. Вышло, что - нет. Она всегда
мечтала перебраться на Землю - и это было правильно: в конце концов, она родилась там.
Семьей, в составе которой сын улетел отсюда, Пер
интересоваться не стал. Так лучше для всех. Теперь можно не бояться ходить по городу.
Здесь могут всего лишь выстрелить в спину. Но не отвести взгляд при встрече. Или -
пройти мимо, не узнав. Можно даже подойти к старой
постройки дому на Шведских аллеях. Подняться по добротной каменной
лестнице, послушать - живет ли в просторной лестничной площадке эхо, которое они с
сыном учили разговаривать. Позвонить в дверь, за которой когда-то жил. Извиниться
перед теми, кто живет там теперь, повернуться и уйти.
Ничего этого Пер не сделал. Единственное, что он позволил себе после того, как вышел
из гостиницы и стряхнул с себя легкое головокружение,
вызванное таким резким возвращением в мир расконвоированного народа, так это доехать
на антикварном - для туристов - потренькивающем трамвайчике до перекрестка
Навигаторов, где напротив табачной лавки приютилось Кафе
букинистов. Здесь ничего не изменилось. Даже цены не слишком выросли за эти семь лет.
И у кофе, что подавали здесь, был тот же самый вкус, что и много
лет назад - когда он приходил сюда, в прохладное пыльное безлюдье, чтобы
без помех, за чашкой удивительно дешевого и тем не менее почти натурального кофе
готовиться к экзаменам. Потом он писал здесь свои первые статьи. Потом - книгу. Здесь
никто и никогда не мешал ему.
Вот и сейчас - трое, от силы четверо посетителей неспешно беседовали за столиками,
еще один чудак был погружен в раздумья о чем-то своем. Все они пришли сюда задолго
до Пера и никому из них не было дела до явно
